Иванов как нетленный образ яркого представителя эпохи

выделываться, я-то как раз знала её, как облупленную. Через день состоялись похороны, я на автопилоте делала какие-то распоряжения, и все слушались, в немногочисленных провожатых чувствовалась некая растерянность, как будто смерть была для них в диковинку. Дедушка на глазах стал меньше ростом, как бы врос в землю, куда ушла любовь всей его жизни. С кладбища мы ехали, прижавшись друг к другу, в том же автобусе, где недавно на полу стоял гроб с маленьким телом усопшей, обёрнутым в белую бязь.

На поминки я не осталась. Мне было не до поминок. Естественно, меня осудили за то, что я не пожелала выпить водки и заесть её холодцом. Но я жила по инерции, внешние проявления чувств в мой адрес меня совершенно не интересовали.

От бабушки мне остались иконка с изображением Христа, пуховый платок, кое-где побитый молью, нитяной ковёр, свёрнутый в двухметровую трубу и колечко с двенадцатью бриллиантами и аметистом, подаренное на рождение Катьки и «убранное» матерью «до лучших времён». Видимо, теперь приспели лучшие времена.

События закручивались вокруг с невероятной скоростью, как будто судьба испытывала меня на прочность. Близкие люди вели себя, как настоящие свиньи, чужие были двух видов – неожиданно близкими и действенно сострадающими, и такими, которые пользовались моей невменяемостью. Со студенческих времён у меня сохранилась достаточно близкая знакомая, Валентина Николаевна Чернова, препод по экономике, в которой я слабо успевала. Эта женщина сама старалась сблизиться со мной и даже попросила стала крёстной матерью её позднего ребёнка - Зиночки. Муж Валентины увлекался студентками, будучи профессором университета, и она решилась на рождение дочери после сорока лет. С сыном её отношения не складывались вовсе, он ушёл жить к жене, поэтому Валентина относилась ко мне с нерастраченной нежностью, чем невероятно меня подкупала. Меня подкупала любая женщина возраста моей матери, относящаяся ко мне со вниманием. У меня тоже были нерастраченные чувства, куда-то же их надо было девать. Я смотрела на Валентину с доверием и любовью, а потому просьба дать ей надеть на юбилей бабушкино кольцо не вызвала у меня ни удивления, ни настороженности. Кольцо она мне не вернула, наплевав на многолетние отношения, предпочтя им красивую золотую железяку. Я была ошарашена её предательством, но мне ли было удивляться?

- Я не знаю, где твоё кольцо, в доме было много народа, оно лежало в вазочке на буфете, наверное, кто-то его взял, я ещё поищу, но не обещаю, - нелепость этой фразы меня доконала, я считала Валентину умной и благородной женщиной. Она как будто сама удивилась, что я вспомнила о кольце по прошествии времени. На этом наша дружба закончилась, мужа Валентина потеряла тоже, он-таки ушёл от неё к очередной пассии. А Женечка нашла на улице два золотых кольца – с жемчужиной и с бриллиантом. Дети гуляли с Ивановым, когда я была на работе, и дочке попались на глаза эти «блестящки», они были в грязи, Иванов хотел их выбросить, но Женечка заплакала, не давая разжать кулачок. Видимо, природа и впрямь не терпит пустоты.

Я позвонила Геннадию Пименову, желая получить совет, не дать ли мне объявление о найденных кольцах, однако он отговорил меня, сказав, что и за меньшее убивают.
С ковром и вовсе была интересная история: мне постоянно названивала Вера с Юго-Запада, она плакалась о своей нищете:
- Представляешь, у меня остались буквально последние копейки, я не знаю, поставить набойки на рваные сапоги или купить овощей. И у девочек ножки мёрзнут на линолеуме, квартира сырая…
Я отправила Иванова с бабушкиным ковром и теми самыми сапогами, добытыми в неравной борьбе с соцреализмом, для мёрзнущих ножек многодетной семьи, а через пару месяцев нищенствующие приятели пригласили нас в гости «на обмывание мебели», купленной ими для всей квартиры. На столе в одной из комнат я увидела кучу всевозможных удостоверений, это были «корочки» специалистов всевозможных московских вузов и предприятий на одно и то же имя. Отец семейства малость смутился, сказав, что он сотрудник КГБ. Вот такой рыбачёк встретился Иванову подле нашего домика на Истре. Случайно ли?

- Мы каждую копеечку откладывали, ты не представляешь, -суетилась Вера, доставая из духовки пирожные в виде лебедей, - это мои фирменные, хочешь, я тебе рецепт напишу?
Да, рецепт мне был просто необходим. С лебедями мне было бы гораздо проще во всех отношениях. Сама я однажды приехала к Вере с теми маломерными джинсами, привезёнными Ивановым из Венгрии, чтобы предложить их Вериной старшей девочке хоть бы за десятку, так как у меня самой денег вечно не хватало, а привычки жаловаться я не имела, занимая и перезанимая с необыкновенной лёгкостью и с такой же лёгкостью возвращая, потому и одалживали, а Вера, не давая мне слова сказать, увидев белые портки, закричала в восторге:
- Смотри, Дина, какие джинсы тебе тётя привезла, как будто знала, что у тебя сегодня день рождения!

Ну и, отведав лебедей, можно сказать, осчастливленная собственным пятикопеечным благородством на проезд в городском транспорте, я вернулась в свои палестины не то, чтобы оплёванная, однако близко к этому. И вот после мебелей и лебедей я решила, что пора заканчивать с этой игрой в одни ворота. Дина занималась конным спортом, две другие девочки – балетом. Выбор между набойками и овощами в эту барскую схему как-то не вписывался. То ли от лебедей, то ли от собственной благотворительности меня стало изрядно подташнивать.

А тут ещё на работе увидели моё новое приобретение в виде серебряных серёжек с бирюзой, - Иванов решил наладить семейные отношения с помощью моей давнишней мечты и заказал их Пименову, использовав серебряную ложечку. Посыпались просьбы, - ювелирки в магазинах не было, а тут такая возможность. Геннадий сам заказов не принимал, - с драгметаллами работать было запрещено, подсудное дело, - просил только описать даму: рост, цвет волос и глаз, возраст, - он всегда попадал в цель, видение у него было безошибочное, и заказчицы оставались довольны. Я лишь передавала мастеру металл, камешки и деньги. Как-то Геннадий обмолвился, что в Оружейной палате практически все камни – подделки. Их давным-давно заменили стразами советские «бессребреники» - предводители строителей коммунизма.

И вот наша с Татьяной врагиня – наушница начальницы со змеиными глазами – пристала ко мне с двумя рваными золотыми цепочками, дескать, надо починить, и тут же сделала очередную подлость, заложила нас за опоздание.
- Покажи мне, что там у неё за цепочки, - Танька взяла золотые обрывки и спустила их в унитаз практически на глазах у хозяйки. Что тут началось! Звонков в милицию мне только и не хватало. Следователем был молодой ушлый парень. Мы сидели в переговорной друг против друга, я понимала, что ментовскую ищейку не интересуют цепочки, как таковые, он чуял, что напал на след ювелира-подпольщика. Лапая меня глазами, следак надувал щёки:

- Немедленно назовите человека, который сделал Вам серьги.
- Как я его назову, если в глаза никогда не видела. Это был знакомый моей покойной свекрови…
- Вы врёте!
- Думайте, что хотите.
- Вы брали цепочки у Вашей сотрудницы?
- Нет.
Я терпеть не могу враньё и лицемерие, но бывает такая ложь, которую называют «во спасение». Не думаю, что Иванов никого не сдал бы в этой ситуации, но его спросить никто не догадался, а я молчала, как Зоя Космодемьянская. Танька и вовсе только плечами пожимала. Хозяйка цепочек рвала и метала, мы прекрасно понимали, что житья нам больше не будет от слова «совсем», а потому перешли на другую работу, благо освободились места в котельной. Татьяну взяли на должность оператора котлов, а меня в лабораторию химводоочистки. Народ в котельной был простой и незамысловатый, весь из подмосковных деревень. График позволял огородникам заниматься своими приусадебными хозяйствами: день, два дня – ночь, смена двенадцать часов.  То есть, те же сутки-трое, только разбитые на две части. Ночью можно было спать, работал один котёл, так что, мы от этого только выиграли.

Химлаборатория представляла собой стеклянную будочку перед тремя гудящими котлами. Они содрогались так, что, казалось, вот-вот взлетят. Сменщица учила меня управляться с реактивами:
- Капаешь три капли красного, четыре капли синего, получается жёлтое, - названий препаратов она категорически не знала. Было бы смешно, если бы не было грустно, вообще-то котлы – весьма опасные агрегаты. Таньку обучали прочищать котлы точно так же:
- Открути этот вентиль, подожди, пока фильтр наполнится, вот индикатор, потом закрути этот и открути тот, спусти воду и включи фильтр в работу.

- Ты хоть поняла что-нибудь? – Танька нарисовала на бумажке схему процесса очистки.
- Неа, тут всё не для среднего ума, цветовая гамма такая, что чокнуться можно, не лаборатория, а угадайка.
- Ладно, привыкнем, мы же не тупее этих крестьян. Зато здесь все весь день чаи гоняют и покурить можно…

И мы начали привыкать.
Старшим смены был некто Витёк, - мужчина лет пятидесяти, похожий на обмылок хозяйственного мыла. Шустрый, суетливый, с быстрыми глазками и короткими ручками, он доходил нам с Танькой до ушей, куда вливал свои вкрадчивые указания. Витёк ел нас глазами, посвёркивая железным зубом. Бабники бывают разными по возрасту и конфигурации, этот был каким-то уж очень оскорбительным. Но никуда не денешься, Витька хотя бы можно было пнуть при случае, в отличие от старшей смены - вертухайки.

Всего под началом обмылка нас было пятеро, за котлами присматривали Тоня, приятная пожилая женщина, и фронтовик, ровесник моего деда, Семён Владимирович. Последний был робким и практически незаметным человеком, старавшимся помочь и подсказать, а то и подменить, если надо. Короче говоря, мы влились в разнородный коллектив, с нашим приходом ставший ещё разнороднее. Тоня постоянно зябла, и я принесла ей бабушкин пуховый платок, а она отплатила мне подокладной иконой Николая Чудотворца восемнадцатого века. Теперь эта икона находится в алтаре храма Трёх Святителей в Болгарии. Ещё в Москве я сделала для неё кивот.

Витёк боялся смерти, он желал жить вечно. Любимой его присказкой было «эх, мне бы красную кнопку, стал бы помирать и нажал бы, чтобы весь мир в труху, одному-то на тот свет отправляться страшно!» Мы с Татьяной смеялись, однако смысл сказанного был невесёлым, такие Витьки часто дорываются до власти…

Татьяна решила познакомиться поближе и пригласила меня в гости. Её муж, Юра Муромцев, оказался симпатичным улыбчивым парнем с вязаньем в руках, он вязал дочке Алисе рейтузы. Жили они в маленькой неуютной однокомнатной квартире в Марьиной роще. Алиса была ровесницей моей Кати, а наша с Танькой разница составляла пару лет, но выпивала моя новая приятельница гораздо больше и с несказанным удовольствием. Юра не пил совсем. Собственно, он-то и занимался домашним хозяйством, обожая свою дочурку. Танька же, выпив этак грамм двести и закурив сигарету, принялась с апломбом учить меня уму-разуму, приглаживая свои редкие белобрысые волосёнки над лисьим личиком в редких веснушках.
- Ты слишком хорошо думаешь о людях, а надо изначально относиться к ним, как к дебилам, они ведь