Иванов как нетленный образ яркого представителя эпохи

задаваться вопросом, куда подевались надзирательницы ГУЛАГа, их пристраивали именно во вневедомственную охрану, так как больше они ничего делать не умели. Это были полуграмотные, зато патриотичные члены КПСС.  Всего подвизалось четыре смены, в каждой по пять-шесть человек, однако долго почти никто не выдерживал из-за лютости старших «специалистов». Офицером моей смены была как раз такая чертовка: седая зловещая бабища, которая никому не давала задремать даже ночью, хотя мы по инструкции имели право поспать с двенадцати ночи до пяти утра, для чего в каптёрке стояли раскладушки, ведь проходные всё равно закрывались наглухо и находились под сигнализацией, а забор был опутан колючей проволокой.

Скотское отношение к подчинённым было у бабищи в крови. Сама она умела спать сидя, как я понимала, это вошло у неё в привычку в годы изуверства над заключёнными. Мы были для неё точно такими же заключёнными, и особенно её раздражала я со своим беременным пузом. Она могла послать меня ночью без света и фонаря «проверять посты» в ОКБ. Лифты не работали, надо было спотыкаться по лестнице на пятый этаж. Наверное, эта сволочь надеялась, что я упаду и тем доставлю ей садистское удовольствие. Однако во время ползания по территории я случайно познакомилась с пожарным, молодым пареньком, у которого была беременна жена, и он настоял на том, что будет сопровождать меня во время этих ненужных походов, стоило только мне ему позвонить.

Вадим был хорошим рассказчиком и знал массу интересных историй, чем расцвечивал ночные блуждания по лестницам, взяв меня под руку. От него я услышала потрясающую историю, как во время рыбалки он встретил самую настоящую русалку с хвостом и удирал от неё, побросав рыболовные снасти. Короче, нам не было скучно, что выбешивало начальницу смены. Она шипела, клеймила меня нечленораздельными словами, но сделать ничего не могла. А вскоре к нам перевели девицу моего возраста, дочку работника Моссовета. Звали её Татьяна Муромцева, была она тощей амбициозной блондинкой, которая не слишком церемонилась с вертухайкой, и так я получила ещё одно подкрепление.

Татьяна обратила моё внимание на то, что наша начальница имеет обыкновение спать, сидя на табурете. Глаза её всегда были открыты, но они подёргивались бельмами, как у змеи. То есть, за многие годы «профессии» она отрастила себе настоящий рудимент. Это было воистину страшно. Мы махали руками перед лицом изуверки, она не реагировала, но чутко отзывалась на звуки, которые изучила в совершенстве. Стоило нам скрипнуть раскладушкой, как надзирательница вскакивала с места, мы замирали, а после разражались хохотом, добавляя масла в огонь. Представляю, что бы она с нами сделала, вернись её время.

Работали в охране и другие интересные персонажи. Например, тётя Маша, у которой было прозвище «и мне надо». Несунов на заводе обреталось множество, тащили они всё, что плохо лежало, через старую проходную. Тётя Маша, опытная «таможенница» на пенсии, как правило, вопрошала:
- Что несёшь? – удостоверившись, что вещь нужная, она говорила: «И мне надо!» Надо ей было всё.
Так работяги, выносящие пакетик клея, взяли у неё ключи от квартиры и загрузили туда дырявый мешок с цементом, благо жила тётя Маша в заводском доме неподалёку от проходной. Про неё ходили легенды, однако после мешка с цементом тётю Машу уволили.

В другой смене начальником служил Сергей, инвалид, отец троих детей, с которым Татьяна была хорошо знакома, так как их отцы дружили, - оба были фронтовиками. Сергей учился в литинституте, писал дипломную работу. Мы с Танькой угорали над его полярными медведями, сидевшими на полярных берёзах. А что, золотой век литературы канул в Лету, восходила звезда армии графоманов. Итак, Сергей много лет стоял в очереди на получение жилплощади, не хочу врать, кажется, пятнадцать. У его отца-генерала была трёшка, из которой он выпер бывшую жену и сына, женившись на молодой. Брак оказался неудачным, так как молодая была лесбиянкой и в первую же брачную ночь заперлась со своей подружкой – свидетельницей на свадьбе, захлопнув перед генералом дверь. Генерал поскрёбся-поскрёбся, да и успокоился, признаваться в подобном фиаско перед сослуживцами не стал, так и жил, мирясь со «своими девочками».

А Сергей однажды взял из сейфа табельное оружие, поймал такси, приехал в отдел учёта жилой площади и под дулом пистолета добыл себе ордер на трёхкомнатную квартиру. Потом жалел, что поскромничал, детей-то у него было трое, можно было отхватить и пятикомнатную, ведь обхезавшийся дедушка, сидевший на распределении, вывалил ему все ордера, какие были.
- Вот я балбес хромоногий, - восклицал наш литератор. Но поезд уже ушёл.

Людмила Евгеньевна Мурашко уложила меня на сохранение, чтобы дать хоть немного передохнуть. Но, как я могла отдыхать, не видя своих детей?
- Успокойся, у них есть отец и две бабки, как-нибудь присмотрят, у тебя в животе двойня, это мальчики. Ты же мечтала о сыне, так вот и береги свою мечту, и ни о чём не думай!
Чего стоили эти бабки, я прекрасно знала и попросила Иванова привезти девчонок, так как мне разрешали гулять в больничном садике. Но Иванов взял с собой только Женю и промычал нечто нечленораздельное в адрес Катюшки. Через пару дней он осмелился привезти и её. Над бровью ребёнка красовался гноящийся шрам. Естественно, я сразу вернулась домой.

Несчастье с ребёнком случилось во время очередного «расписывания пулечки», когда Катя с её невероятной падучестью запнулась о кого-то из игрунов, сидящих с ящиком пива перед горой креветок на столе посреди комнаты, ударилась об угол шкафа и залилась кровью. Никто даже не подумал отвезти её в травму, чтобы наложить швы. Я стала отмачивать болячку травами и мазать снадобьями, как учила меня бабушка, владевшая искусством народного врачевания.
- Подумаешь, шрамик, - говорил Иванов, - это мой шрамик!
- Ты ещё скажи, что он её украсил! Теперь я понимаю, что тебе есть чем гордиться! Почему он только не на твоём лице!
Но Иванов только ухмылялся и пыхтел, будто ему и дела не было, что я там бормочу, - какая чушь несусветная!

Служба во вневедомственной охране понижала мой статус не только в глазах бывших сотрудников, но и в глазах собственного мужа, он-то был «заводской элитой». Кто-то откровенно смеялся, видя меня, одетую в униформу, в кабине охраны на новой проходной, кто-то и вовсе крутил пальцем у виска, но мне было фиолетово, я не собиралась никому ничего объяснять, тем более, что дети  смеяльцев и улыбальцев ходили в детский сад, и я имела представление, каково им там было.  Кугутство осуждения было в совочной крови, в ней не было места индивидуальности, носители идеологии марксизма всех стригли под одну гребёнку. Главное было не высовываться, ничем не отличаться от толпы, равномерно размазанной по безбожию и осуждению непохожих.

В один прекрасный день я решила навестить папеньку и показать ему его внучек. Отец был женат то ли третий, то ли четвёртый раз, помимо меня у него был сын, чью мать он застал под своим другом, фото братика он подарил мне давным-давно вместе с книжкой Аркадия Гайдара из собрания сочинений, купленного когда-то для меня. Малыш с обнажённой пиписькой был чрезвычайно серьёзен, как на партсобрании, а с обратной стороны фотографии так и было написано каллиграфическим почерком отца: «Сестричке от братика».

Папенька жил в коммуналке у вокзала. Его жена Капитолина получила эту комнату на первом этаже барака ещё при царе Горохе, военные заслуги отца перед Родиной никому не были интересны. Папаня удивился, увидев меня, даже немного расстроился, что я отказалась пообедать:
- Пап, у вас тут и так повернуться негде, пойдём погуляем, если тётя Капа не возражает.
Мы шли по пыльному городу и отец, не умолкая, рассказывал мне о своих достижениях. На девятое мая его чуть было не убили, когда он при всех своих наградах вступился за какую-то женщину перед пьяной швалью. Гусарские привычки сохранялись у него с детства. Били его тщательно и впятером. Он сутки пролежал в сырой канаве, потом с трудом добрался до дома, и (о, чудо!) никто не догадался снять с него ордена и медали.

Ещё папенька поведал мне, что имел неосторожность процитировать без купюр Владимира Ильича Ленина в местной газетёнке, где по совместительству работал корреспондентом, - статья была что-то там про сук империализма, - за что был уволен по собственному желанию и без выходного пособия.
И тут Катя открыла свой прелестный ротик и сказала, что она хочет какать. Катастрофа была неизбежна, я сошла с дороги в пыльные кусты, оставив папеньку с младшей девочкой и растопыренными над ней руками.
- Вы всегда сгёте на улице? - грассируя своей дворянской «р», произнёс величественный дедушка.
- Пап, лучше срать на улице, чем Ленина цитировать, - отпарировала я, держа на весу увесистую Катю.
- А чем вы будете вытигаться? – ехидно заулыбался папенька.
- Так лопухом же, ты что, не вытирался никогда?

Мы простились тепло, овеянные каждый своими приятными воспоминаниями. Мать устроила мне разнос:
- Зачем ты к нему попёрлась, ты не знаешь, как я его ненавижу?! Он тебе алименты платил три копейки, хотя у него были заработки будь здоров!
- Мама, он мой отец, я просто захотела его увидеть.
- Увидела?
- Увидела. А ещё я хотела понять, какая перспектива ждёт моих детей.
- Ты что, решила сделать их сиротами?
- Мы все в этой стране сироты, ты ещё не поняла?
- Аааа, значит, я тебя не растила, душу в тебя не вкладывала?
- Давай оставим этот нелепый разговор, ты же видишь, что я не одна, покорми детей, да мы поедем.
- Ты постоянно ими прикрываешься, лишь бы не разговаривать, лишь бы не работать, лишь бы…

Маман задохнулась от гнева, а я взяла детей за руки, и мы ушли восвояси. На вокзале я купила девчонкам пирожки с повидлом по пять копеек. Мы сели на электричку и отбыли с моей малой родины на большую, где, в сущности, меня ждали сплошные разочарования, но два тёплых тельца рядом, перепачканные повидлом, и два в животе согревали мою душу, и никакие обстоятельства не могли поколебать меня в уверенности, что это и есть счастье, единственное во всём мире.

Лето выдалось жарким. Поскольку у меня были свободные дни, то и по магазинам приходилось таскаться мне, имея при себе двоих детей снаружи и двоих внутри. Никогда не пробовали? Попробуйте, очень вдохновляет, однако я не о своей ноше, а о добрых самаритянах, которым абсолютно всё равно, кто перед ними, вернее, не так, их развлекает зрелище беременной женщины, и основная задача заключается в том, чтобы не дать этой проныре пролезть вперёд.

- Нарожают и думают, что им что-то дадут без очереди!
- Да они просто работать не хотят, мечтают об ордене «мать героиня».
- Они тупые, только и умеют ноги раздвигать!
- Твари они бессовестные, вот что. Тут с одним ребёнком с ног собьёшься, а эти нарожают недоносков и думают, что родину осчастливили.
- Им же приплачивают, вот они и стараются…

Иногда так хотелось засветить по какой-нибудь роже, похожей на говорящий блин, однако я старалась поскорее увести детей подальше от этого быдлятника, чтобы они не слышали подобных слов в адрес своей матери, хотя иной раз я погружалась в уныние: и впрямь, на