Иванов как нетленный образ яркого представителя эпохи

такие и есть.

Юра попытался накормить меня своей стряпнёй, чувствовалось, что ему было неудобно за поддатую Таньку, но я быстро свинтила до дома. Не люблю пустого времяпровождения, выпивки ради выпивки, долгих посиделок, а эти посиделки грозили затянуться, так как на кухне, где мы находились, у балкона стоял ящик с бутылками коньяка.
- Сам покупаю, - сказал Юра, - пускай пьёт хорошее, а не самопал, умрёт, похороню по высшему разряду.
Хоронить Таньку ему не пришлось, с началом перестройки он забрал Алису и уехал в Германию, открыв там какой-то бизнес.

По заводу загуляли ветры перемен, молодёжь заговорила о каких-то молодёжных комплексах, якобы в них можно было получить квартиру. Идеи были самые фантастические, несвойственные для соцреализма. Но именно на этих идеях Ельцин въехал в Кремль, поддержанный молодёжью разваливающегося Советского Союза.
Я потихоньку приходила в себя, насколько это было возможно. Маман отбыла на юг со своим долгоиграющим любовником-военкомом, подкинув мне такого же, как я, полусумасшедшего деда, с которым можно было оставить детей не больше, чем на полчаса, - бог весь, что могли они натворить втроём в песочнице…

Людмила Евгеньевна Мурашко, приехав навестить меня, предложила отправить девочек в санаторий от Минздрава хотя бы на одну смену:
- Ну отдохни с месяц, посмотри на себя, ты же, как загнанная лошадь, тебя самоё пора отправить в Соловьёвку, не знаю, откуда ты силы берёшь! Бледная, худая, краше в гроб кладут. Твоя мать совсем рехнулась!
- Просто она себя любит, я ей даже завидую. Я так не умею.

Наконец маман вернулась с югов, приехала за дедом, а я взяла девочек и отправилась в Минздрав. Пока мы оформляли бумажки и обедали в Арагви, где нам поднесли кем-то недоеденную икру в виде подмётки, пока я ругалась, ловила такси и добиралась до дома с засыпающими на ходу девчонками, мать умудрилась купить у цыган трёхлитровую банку «мёда». Цыгане ходили с этим мёдом по квартирам, но других дураков не нашли. Я сразу увидела границу между сахарной патокой и десятью сантиметрами мёда, взяла эту банку и побежала в отделение на Соколе.

Цыган отловили на Песчанке, с ними был беленький кудрявый мальчик лет полутора, видимо, украденный. Деньги моей матери вернули, а я впоследствии завела московскую сторожевую, памятуя о малыше, кочующем с цыганами. Вот скажите мне, это я такая, или жизнь такая? Ни минуты покоя, постоянно надо находиться на стрёме, иначе труба. Конечно, я отправляла детей в санаторий безо всякого удовольствия. Но ещё чуть-чуть, и я впрямь свалилась бы.

Разговоры о волшебных молодёжных комплексах становились всё громче, однако Иванов отговаривался, что не верит в подобные авантюры. Я сама стать кандидатом на получение квартиры не могла по совершенно банальной причине, - моей прописке в Москве не исполнилось десяти лет. Ей и пяти лет ещё не было, так что, куды бечь, даже моей энергии было бы мало уговорить кого бы то ни было, а особенно, упёртого Иванова. И Танька взялась это сделать. Мы условились, что они с Юрой и Алисиком как-нибудь приедут к нам в гости.

Как раз в это время меня отправили на курсы повышения квалификации, так как я откровенно возмущалась непонятной схемой капанья «красного» и «синего» в виду повышенной взрывоопасности агрегатов, рядом с которыми находилась.

Преподы на курсах были идейные, советского разлива, они особенно напирали на действенность соцсоревнования, а не на нужные мне знания. Одна молодая женщина из этого фиктивного коллектива мне понравилась, так как не старалась выделиться из среды бестолковых перестарков, повышающих квалификацию, умом и красотой, и мы с ней подружились. Она как раз переезжала с квартиры на квартиру, и я организовала нескольких своих знакомых ей в помощь. Вот убейте, не помню, как её звали, зато она оказалась подружкой внучек Горького, да-да, нашего великого, годовщина смерти которого намечалась в «Доме с волной», куда я была приглашена.

С внучками меня познакомили, дом показали, пригласили к столу…Кого там только не было из тех, кто мелькает в телевизоре! И вот я, одетая в югославскую коричневую двойку из «Берёзки», в жёлто-зелёную юбку-плиссе и жёлтые австрийские лодочки на шпильке с бантами, восседаю напротив Ивана Семёновича Козловского и Сергея Михалкова, а Любовь Казарновская, тогда ещё совсем молодая, возмущённо говорит за спиной:
- Петь для этих старых пердунов, не было печали!
Да это же сама история, думаю я, глядя, как старики ругаются промеж собой. Они явно не любили друг друга. Во всяком случае, Иван Семёнович обещал треснуть родителя «Дяди Стёпы» бутылкой с минералкой по его седой башке…

Очередные поминки гения литературы закончились, я прошлась по дому, изучая коллекцию нецке в деревянных витринах, и заметила, как меня внимательно рассматривает Козловский. Лет ему было до черта, но глаз горел по-молодецки. Я про себя улыбалась, было забавно. И вот на выходе из усадьбы меня отловил маленький кругляшок в сером помятом костюмчике:
- Я чтец из театра Вахтангова, - произнёс он пафосно, - у меня совершенно нет времени, а надо проводить Ивана Семёновича до дома, не сочтите за труд, Вы ему очень понравились!
- Не боитесь вручать такой раритет незнакомому человеку?
- Вас привела весьма уважаемая дама, стало быть, Вы своя, Вам можно довериться. Можно ведь?
- Хорошо, давайте Вашего Козловского.

И вот мы шагаем под ручку от Никитских ворот к улице Неждановой. По дороге нам встречаются студенты Консерватории, идущие с конкурса имени Чайковского, девицы ахают и охают, кидаются Ивану Семёновичу на грудь, дарят ему цветы, а он передаёт их мне. Наконец, триумфальный путь пройден, мы оказываемся перед нужным домом. Козловский остановился и начал искать глазами скамейку:
- Присядем, красивая?
- Разве Вы не устали? Вам бы прилечь, а не присесть!
И тут мой спутник начинает подпрыгивать на месте.
- Видите, видите, я ещё многое могу!
- Вижу, но умоляю Вас, не надо прыгать, я за Вас опасаюсь!
- Пойдёмте на скамейку, продолжим наш роман, будемте с Вами целоваться!

Целоваться со знаменитым раритетом в мои планы не входило. Я твёрдо взяла Козловского под руку и увлекла его в подъезд, засунула в лифт, подвела к двери в квартиру и позвонила. Открыла женщина возраста моей матери, очень красивая, строгая, тщательно прибранная, с тюрбаном из разноцветного платка на голове.
- Вот, принимайте! – Не очень вежливо воскликнула я.
Женщина поблагодарила меня кивком головы, а я с облегчением сбежала по лестнице и, поймав такси, поехала домой, напевая «я ехала домой, я думала о Вас…» Водитель улыбался, время от времени поглядывая в зеркало.

Поднявшись на свой этаж, я открыла дверь и застала следующую картину: Иванов в обнимку с Танькой выходил на балкон, а рядом с журнальным столиком стояла десятилитровая бутыль с вишнёвой наливкой, опустошённая практически полностью. Курильщики не заметили меня, и я тихонько проскользнула в маленькую комнату, где под столом нашла ивановские труселя. Переодевшись, я вышла в гостиную, куда в ту же минуту вернулись поддатые до изумления муж и подруга. Я согнула указательный палец и оттянула им резинку на трениках Иванова, - трусов под ними не было.

Танька испарилась мгновенно, а Иванов начал клясться детьми, что ничего не было.
- Клянись своими причиндалами, а не детьми, не смей их поминать! Ты недостоин своих детей!
- Ну, если хочешь, я вступлю в твой МЖК! Ты меня простишь?
- Вступи, потом посмотрим!

Иванов записался в строители комплекса на Демьяна Бедного, это был первый молодёжный блок из семи домов под названием «Атом». А Танька предложила мне своего Юру в качестве компенсации, чем весьма меня рассмешила.
- Он не в моём вкусе, - ответила я ей, - я уже получила компенсацию, а что из этого выйдет, скоро увидим. Во всяком случае, спасибо.

И мы стали отрабатывать нашу перспективу: Иванов на рабочем месте, а я в самом комплексе, выпуская газету, сотрудничая с «Московским Комсомольцем», беря интервью и заседая на всевозможных сходках. Рыть котлован по жеребьёвке выпало кардиохирургам, о чём и был задан первый вопрос господину Ельцину, приехавшему на стройку. Собственно, нам удалось задать ему только два вопроса: как он относится к тому, что кайло в руки предполагается вручить кардиохирургам и что московские очередники будут отодвинуты на неопределённое время, поскольку ни одна стройка не обойдётся без привлечения профессиональных строителей.

На первый вопрос будущий президент ответил, что он «никогда не любил белых манишек и белых манжет», а на второй и вовсе коротко – «ничего, постоят ещё», из чего мы заключили, что умственные способности данной персоны сильно ограничены. К тому же, моя редакторша заподозрила, что перед этим интервью Ельцин принимал горячительное. Что ж, мы получили представление, кто замутил весь этот радостный балаган, на ниве которого выросли наши надежды на получение жилплощади. Начиналась злополучная перестройка, ограбившая страну под весёлые лозунги и пафосный лохотрон под названием «приватизация».

Первые прихватизаторы как раз и заседали на первом этаже первого МЖКовского дома, через пару лет вытянувшегося вдоль улицы Демьяна Бедного. А пока мы жили в суете и ожиданиях.
Кардиохирурги от кайла отказались.

Дети вернулись из санатория, я ужасно соскучилась и просто упивалась общением с малышками, постепенно вытягивая из них впечатления об отдыхе. Катя была всем довольна, она нравилась взрослым, так как умела заглядывать им в глаза, а Женя долго молчала, но потом рассказала, что какой-то мальчик накакал ей на постель, а её заставили взять эту какашку руками и вынести в туалет. Других впечатлений у неё не было. Что это был за мальчик, Женя обозначила одним словом «противный». Видимо, этот мальчик был, кого надо мальчик. Навещать детей в санатории было запрещено, да я и не думала, что кастовая принадлежность распространяется на детей, а надо было думать. Всё же не первый раз замужем. Я чуть не плакала, бедная моя маленькая птичка, представляю, каково тебе было…

В то же лето мне подвернулась профсоюзная путёвка в Вышний Волочёк, куда можно было поехать с детьми. Сама я оторваться от борьбы за квартиру не могла, а потому предложила поездку в дом отдыха матери. Она радостно согласилась, ведь готовить детям кашу не надо было, а отдыхать маман просто обожала. И вот она пожаловала к нам и привезла деда, который счастлив был пожить со мной. Я заказала такси, маман шуршала своими сумками, как всегда накрытыми газетами, и тут она увидела бежевую трикотажную кофточку с аппликацией, купленную мной на заводской выездной торговле, я ещё не успела оторвать от неё этикетку.

- Ой, какая прелесть! – воскликнула наша бабушка, - дай мне её, я там буду самая модная!
- Мама, я сама её ни разу не надела! – мне вспомнилось брусничное платье, которое я попросила у матери перед походом в театр, будучи беременна, когда получила точно такой же отказ.
Маман резко схватилась за сумки и, обиженно поджав губы, заспешила к двери. У неё даже спина выглядела так, как будто она отвергает меня навсегда.
Однако, сев в такси, я подумала, что теперь мать будет срываться на девчонках,