Иванов как нетленный образ яркого представителя эпохи

какую судьбу я обрекаю своих малышей, среди кого им предстояло жить? Эти пророческие мысли набегали, как тень на солнце, я отгоняла их от себя и тащила дальше свой маленький мирок, подобно карусельной лошадке. Я была счастлива вне зависимости ни от чего. Дура? Возможно, но я уже говорила, что тёплые маленькие лапки девчонок компенсировали мою взрослую боль от невозможности сделать этот мир хоть немного добрее.

И тут дед прислал письмо, в котором говорилось, что бабушка снова слегла, её надо помыть, а помыть некому, - мать затыкает нос и отворачивается, а ему одному свою старуху до ванны не дотащить. И я поехала. У маман в гостях был военком, они сидели на кухне за бутылкой вина и ворковали, а мы с дедом пёрли бабульку в ванную комнату. Дед взвалил её на закорки, мне оставалось только придерживать чугунные парализованные ноги, уперев их в свой беременный живот. И тут маман выскочила с кухни и начала орать, дескать, идиотка, только ты одна хорошая, а мы все сволочи, а ты знаешь, что у меня от вони кусок в горло не лезет, и, если ты рассчитываешь получить квартиру после моей матери в наследство, то ты сильно ошибаешься, ты здесь никто и звать тебя никак!

Мы с дедом положили бабушку в тёплую воду, и я начала освобождать её от одежды. Она стеснялась мужа, прожив с ним всю свою жизнь! Мне она доверяла полностью, на её лице отразилось умиротворение, бабуля закрыла глаза… Мне хотелось плакать, но я сдержалась. Дети остались с Ниной, мать - жадная кретинка, дед – несчастный человек, которому я мало чем могу помочь, а я… Что я? Деваться-то мне от них некуда! Неоднократно возникала возможность уехать за границу, но, как бы я оставила бабку с дедом, которые меня вырастили? А мать – это вроде нагрузки к альбому с репродукциями всей моей жизни, хочешь продолжить – получи и распишись, иной раз собственной кровью.

Устроив бабушку в кровати, я засобиралась в обратную дорогу, но тут снова, как чёрт из табакерки, выскочила маман и начала верещать про мои права, вернее, про их отсутствие. И я не выдержала, схватила с дедовой постели подушку и отфигачила родную матушку по морде, в которой явственно проступали черты тех толкушек из очередей, говоривших мне совдепские комплименты. О, вы не видели её удивления, она была воистину ошарашена, что же произошло, как же я посмела покуситься на святое! Но я уже закрывала за собой входную дверь. Мне до слёз было жалко стариков, однако испытывать терпение Нины я тоже не имела права, мои проблемы оставались моими и ничьими больше.

Свекровь практически постоянно пила, с ней творилось что-то неладное. Меня обступал какой-то заколдованный лес, из него торчали рожи, а не лица, по ним я стучала кулаками во сне, а наяву приходилось терпеть и разгребать, терпеть и разгребать, при этом стараясь не навредить своим детям. Соседка Наташа продала мне две «банки» чёрной икры, если эти плоские коробки, как из-под киноплёнки, можно было назвать банками. Подруга Наташи работала врачом на рыбацкой тоне под Астраханью, ей приносили на анализ вёдра икры, она фасовала их по банкам-коробкам и везла в Москву. Стоила эта роскошь семьдесят рублей за единицу, вот мои девчонки и налопались ею от пуза. Надо сказать, что икра им обеим очень понравилась.

Иванов мостился к икре, как только я зазеваюсь, как будто отродясь её не ел. Странно, что свекровь приносила исключительно длинные чёрные отонки, уж не знаю, где они там в рыбе прятались, но полноценной икры от неё было не дождаться. Вообще она была жутко экономная, мясо на рынке никогда не покупала, хотя могла выловить его из кастрюли со щами руками и тут же над кастрюлей съесть. Терпи и разгребай…

Да ну их всех в задницу, жизнь всё равно прекрасна, думалось мне, особенно, за городом, куда мы вывозили детишек при каждом удобном случае. На наш с Катькой день рождения Анатолий Васильевич приплыл на лодочке и подарил мне ленту на лоб и кашпо для цветка собственного изготовления. Я была счастлива, ведь значимее этого человека в моём судорожном бытие не было, в сущности, никого, разумеется, после Катюхи, Женечки и тех двоих чигрушат, что шевелились под сердцем.

Иванов познакомился с какими-то людьми, по своему обыкновению сразу назвав их «друзьями», и активно пытался затащить нас с девочками к этой паре в гости:
- У них трое детей, они тебе понравятся!
С чего он взял, что мне нравятся пары с тремя детьми? «Друзья» жили на Юго-Западной и автобусом семь вёрст киселя хлебать. Я устала, дети измучились, а оно надо было? У Веры и Саши была новая пустая четырёхкомнатная квартира, три девочки разного возраста, которые не проявили к нам никакого интереса, жидкий чай с нашим тортом и бла-бла-бла ни о чём.

Иванов надулся, как мышь на крупу, мол, не умеешь поддерживать беседу, какую беседу, с кем, о чём? У меня на уме дети, как их одеть и накормить, бабка с дедом, брошенные на произвол судьбы за семьдесят кэмэ, свекровь, от которой воняет, не пойми чем, Андрюшины письма из стройбата, на которые отвечаю только я, наконец, работа, во время которой у меня существует только одна дырка в голове, как там девочки…

И вот разъяснилась свекрухина трагедия: рак груди. Она сама себе в этом не признавалась, закладывала в рану вату, мазалась моими кремами, вытиралась моим полотенцем, брала Женю на руки и кормила со своей вилки.
- Саш, скажи ей, чтобы она этого не делала.
- Вот ты и скажи.
- Я говорила, не драться же мне с ней.
- А ты подерись, у тебя получится, - ха-ха-ха, и морда при этом идиотская, как из той же очереди.

А дальше с каждым днём кошмарнее. Нервы ни к чёрту, на работе пара сволочей нас с Танькой откровенно ненавидит. Одна – начальница, вторая – наушница её, которая всё о нас докладывает, как встали, как сели, куда отходили. Я отдыхаю, уткнувшись в своих малышат. Пришла со смены, говорю, - посидите спокойно пять минут, пока мама примет душ. Ага? Ага! Выхожу, на полу белые куделёчки. Спрашиваю, - куколку постригли? Кивают обе, а у Женьки половина черепка лысая. Господи Иисусе, одеваю обеих, тащу в парикмахерскую. То и вовсе крупу рассыпали ровным слоем по полу на кухне, - мама сказку про Золушку прочитала. Сообразительные, горох от гречки отличают…

И наступил тот самый день, который ни в сказке сказать. Увезли свекровь по скорой через Минздрав, Людмила Евгеньевна Мурашко помогла, а после неё меня - буквально через полчаса. И осталась я без мальчишек. Самое страшное и непоправимое, что они не похоронены. Не хочу оправдываться, сорвалась, голова не выдержала, людей не узнавала, память отшибло начисто. Иванов с трудом сдерживал какое-то иезуитское довольство. Он бы и мать не похоронил, если бы с её работы не надоедали и не звонили. Словно в насмешку, после этих трёх смертей нам поставили телефон, звони – не хочу. Свекрухины товарки приехали, расшуровали её вещи, всё золото искали, даже на шкаф слазали.

Было дело, когда мы с Ивановым только заявление подали, Валентина взяла пятнадцать грамм платиновой проволоки, которую подарил мне Владимир Иванович сто лет назад, и семь грамм золотого лома – сломанные серёжки, сказав, что у неё есть хороший ювелир, ну и испортил этот её умелец все драгметаллы. Золото сгорело в платине, а формы и вовсе были кустарные, получилось два осколепка, даже не помню, что с ними стало. Меня познакомили с Геннадием Пименовым, он входил в пятёрку лучших ювелиров Москвы, работал в Оружейке, собственно, этот человек отлил нам два обручальных кольца с серебряными змейками по золотому полю. Так вот, свекрухины подружки, наслушавшись от неё сказок про то, как она меня озолотила, пришли искать это самое золото.

Какое они имели к этому отношение, я так и не поняла, но Иванов пресмыкался перед торгашками так, что на него было больно  смотреть.

Однако настоящий шок я испытала, когда мы стали выбрасывать свекрухину кровать. За ней оказалась настоящая гора окурков от беломора. Я живо представила, как горит эта самая кровать, и как мы с детьми не можем выбраться из тупиковой комнатухи с нашего третьего этажа…
Мне пришлось идти за свидетельством о смерти, правда, я плохо соображала. Врач долго утешал меня, но я сказала, что переживаю не из-за свекрови, а из-за умерших детей.
- Вы же вынашивали их при наличии гнойной инфекции в квартире? Я не знаю, поймёте Вы меня или нет, но природа рака не изучена, так что, постарайтесь не убивать себя отчаянием, у Вас есть ещё дети. Захотите, родите ещё.

Наверное, доктор думал, что мне от его слов станет легче, так же, как и мой духовник, который сказал, что ещё не известно, от чего Господь избавил меня и от чего освободил Кузьму и Егорку. Так я назвала моих сыновей. Иванов о них не вспоминал, до того ли ему было, когда вокруг толпились друзья – старые и новые, когда впереди было лето, и вообще в его незамутнённом сознании не возникало никаких других категорий, кроме приятного времяпровождения за расписыванием пулечек и вкусной жратвы.
Родить ещё? Теперь уже нет. Не в этой жизни и не от этого человека, с которым надо было расстаться, чем скорее, тем лучше.

Я сказала, что подам на развод, а в ответ снова услышала:
- А я отсужу у тебя детей.
И я опять набралась терпения и стала ждать. Чего? Божией помощи, естественно, не могло же всё это длиться бесконечно.

В мае умерла бабушка. Маман не нашла ничего лучшего, как позвонить и сказать: «Бабке плохо, ты приедешь?» Голос у неё был взволнованный, я поняла, что бабуле не просто плохо, раз мать так разволновалась, а, что на самом деле, бабушка отходит. Ехать до них два с половиной часа, и я, конечно, не успела. Да и ноги меня плохо слушались, столько смертей за полгода – это слишком. Маман была страшно раздражена, она открыла дверь с таким презрительным выражением лица, как будто это я убила бабушку.
- Ты не могла побыстрее? Она тебя ждала! – упрёки были заготовлены заранее. – Вот, что теперь делать? Куда бежать, кому звонить, думаешь, я знаю? – она пустила слезу.

Маман всегда изображала обиженную маленькую девочку в сложных ситуациях, с которыми не могла справиться единолично, или если надо было поставить меня в зависимое положение. Бабушка лежала на своём диванчике, как будто только что заснула, у неё было розовое лицо, морщинки разгладились, маленькие натруженные руки спокойно вытянулись вдоль тела. Я отключилась от мамашиных фальшивых причитаний, постояла над бабулей, перебирая в памяти наши последние встречи, и пошла звонить. За телом приехали в течение получаса. Маман спросила, останусь ли я до похорон, заглядывая мне в глаза, - она цеплялась за меня, как за соломинку. Не царское это было дело.

Дед, убитый горем, не мог слова вымолвить и тихо плакал, сидя под иконами. Он не был верующим человеком, ему было намного труднее, чем мне. Конечно, я занялась устройством похорон, чем ещё мне было здесь заниматься. Иванов должен был оформить мне отпуск за свой счёт, а себе взять отгулы. Да я как-то об этом и не думала, задеревенела что ли. Я как будто поместила себя в аквариум без воды, все остальные раскрывали рты за стеклом и плавали там бессмысленно и хаотично.

Приехала бабушкина сестра Ольга, сходу принялась было рыдать навзрыд, но я остановила её жестом, и она умолкла, зло таращась на меня. Перед кем ей было