Иванов как нетленный образ яркого представителя эпохи

усилил натиск. И тут подключились бабка с матерью, заметившие, что меня тошнит от запахов и я налегаю на солёное. Они прояаляют непривычное единодушие:

-Ты что, молоденькая? Тебе тридцать скоро! Принесёшь в подоле, ступай жить на три вокзала! Мы тебя с ребёнком не примем! – то и дело слышится изо всех щелей. – Саша такой красавец, на все руки мастер, токарь-расточник шестого разряда, это не хрен собачий, это заводская элита, да ещё парторг цеха, туда дураков не избирают!
Туда не только дураков, туда и негодяев избирают, - думаю я, однако ругаться не хотелось, у меня с детства бывали такие мигрени, хоть вешайся. Мать всегда говорила:”Голова – не жопа, завяжи и лежи!” Но и полежать она мне не давала, приходилось заниматься домашними делами, только вперёд. Через пару месяцев они меня сломали, и я согласилась.

Мы с Ивановым подали заявление. В КБ все ахнули, мезальянс был на лицо.
Я занималась народным книжным магазином, привозила альбомы с репродукциями из “Дружбы” на улице Горького, хорошо разбиралась в искусстве, а тут токарь-расточник... Не знаю, что обо мне думали сотрудники, однако толкований было много.

Иванов, заглядывая мне в глаза, сказал:
-Ты гениальная девчонка, я понимаю, но ты только пальцем покажи, что я должен прочитать, куда сходить, я всё сделаю, любить тебя буду всю свою жизнь, на руках буду носить, земли не коснёшься!
Я ему не верила, и оказалась права. А вы бы поверили? Впрочем, с кем не бывает.

Вообще-то согласилась я не только потому, что домашние проедали плешь, была ещё одна история, из-за которой мне было некомфортно оставаться одной и рожать без мужа. У матери случился высокопоставленный любовник. Где она его надыбала, Бог весть, может быть, когда голосовать ходила, хрен знает, ведь пункт для голосования находился в военкомате, короче говоря, к её ногам пал местный военком Петров. Любовь его была столь велика, что он постоянно что-то для нас доставал, - то мебельный гарнитур, то холодильник, то зимние сапоги, то отрывал от сердца бутылку марочного коньяка, поскольку его кабинет был заполнен шпалерами из ящиков с огненной водой, так как не вся молодёжь желала идти защищать Родину.

Полковник был давно и прочно женат, и маман иногда рассказывала, какой у его жены здоровенный нос. Сам полковник был невысок ростом, пузат, красотой не блистал и постоянно находился под мухой. У него была старая служебная волга чёрного цвета, а при ней водитель, Петров плюхался на переднее сидение, напевая о себе в женском лице:”Я ни в чём не виновата, об одном я думала...”, развернув фуражку кокардой назад. Наверное, военкому казалось, что это некие шик и вседозволенность, полагающиеся его полковницкому рангу. И вот однажды этот великовозрастный гусар явился к нам домой не один, а, как он отрекомендовался, с племянником. Наверное, они пришли посмотреть на польский гарнитур, хорошо ли он встал в нашей гостиной.

Бабка, горестно вздыхая, удалилась к себе, дед смачно плюнул и последовал за ней, а я осталась на кухне печь блины, поскольку было воскресное утро, и кормить всех завтраком вменялось в мою обязанность.
Племянник отличался от Петрова ещё большей округлостью лица и крысиным взором, ему было около сорока, и он был рыж, а потому конопат, вдобавок, у него были колбасные руки, покрытае рыжими волосами. Родственники уселись за стол напротив плиты, и я услышала за спиной громкий шёпот военкома:
-Ну что, нравится тебе эта тёлка?
-А горячей сковородой по морде вас никогда не били? – я развернулась к парочке с чугунной сковородкой в руке. Но в это время в дверь неожиданно позвонили. Звонок был резкий и непрерывный, к нему прибавились стук и громкие вопли. По двери молотило несколько кулаков, а также, по ней с чувством долбили ногами.

Маман кинулась в прихожую, последовала сцена из шекспировской драмы:
-Отдайте нам наших мужчин! – орали за дверью, - здесь давно пора красный фонарь повесить!
-Это мой мужчина, - отвечала маман, не уступая в децибелах...
Я схватила “племянника” за шкирку, открыла дверь, выпихнула ****острадальца на лестничную клетку в объятия его супруги, закрыла поддувало и вернулась за полковником, но путь мне преградила мать с криком:
-А этого я тебе не отдам!

Петров немного посидел, насупившись, съел пару блинов и ушёл, не прощаясь. Бабка плакала:
-Какой позор, какой позор, от соседей стыдно, что ж ты, идиотка, дочь свою позоришь на весь город, кто её замуж возьмёт!
-Я всё равно его разведу, он меня любит!
-Да какая ж это любовь, он уже девке твоей обаря привёл! Думай своей башкой безудальной! Скотина ты, а не мать!

Этот случай тогда здорово ударил по моим нервам. В общем, всё свалилось в одну кучу, любишь-не любишь, а выпутываться из этого говна надо хотя бы ради будущего ребёнка, да и бабка после второго инсульта ходила чуть живая. Весёлые картинки, одним словом. Чувствовала я себя отвратительно. С одной стороны вся эта свистопляска, с другой – Иванов с ненавистными апельсинами зачастил в наши края. Вот так мы с ним и подали заявление.

И тут выяснилось, что надеть на торжественное событие Иванову нечего. И в магазинах на его могучую фигуру хрен чего купишь. Будущая свекровь попросила помочь Сашеньке “хоть что-нибудь достать”, я позвонила родственникам, приехавшим из-за границы, они продали мне чеки для “Берёзки”. Деньги на эту покупку я заняла, как-то так получилось, что у Валентины и Иванова их на тот момент не оказалось, однако меня клятвенно заверили, что вернут всё до копейки. Итак, мы объехали все московские “Берёзки” и приобрели серые брюки, тёмно-синий вельветовый пиджак и голубую рубашку с галстуком для Сашеньки, а мне - полушерстяное серое платье.

Я не собиралась одеваться, как непорочная дева, тем более, что никакого желания выходить замуж не испытывала. После росписи посидели у Ивановых дома за скромной трапезой, с моей стороны была только свидетельница с работы, со стороны жениха – вся его разлюли малина с Витей Евсеенко во главе, тот смотрел на меня пьяным зверем, собственно, с ним Иванов и лёг спать в первую брачную ночь, упал с софы и разбил башкой трёхлитровую банку с квасом, стоящую у батареи. Пол ночи свекровь собирала этот квас, а Иванов ходил писать в бар, думая, что это дверь сортира, а приведённый другом в туалет, ржал и окроплял всё вокруг продуктами своих возлияний. Ага, мне было очень смешно, как вы догадались? Наутро я услышала от свекрови, что денег она мне не отдаст, так как мы с Сашенькой теперь муж и жена, и все долги у нас общие.

Я подхватила ноги в руки и уехала домой, где у меня открылось кровотечение, и по скорой новобрачную увезли в городскую больницу. Маман развила бурную деятельность, позвонила в мой почтовый ящик, нашла того, у кого я занимала, и отдала долг. Сумма была приличная даже для неё. Она в то время работала закройщицей в меховом ателье. Как-то они там экономили на кусочках, из которых шили дефицитные каракулевые шубы, получались излишки, и в результате шуба продавалась налево.

Мишка включился в этот процесс мгновенно, он смикитил свою выгоду, а потому, поддерживал с моей матерью тесную связь. Он даже прислал мне в больницу белые хризантемы, баночку чёрной икры и тапочки на одну левую ногу. Такая тонкая издёвка, как я поняла.
В палате было человек десять. Кто-то лежал на сохранении, кто-то пришёл на аборт. Эти не стеснялись будить всех своими шуршащими пакетами, хлопаньем тумбочек и открыванием банок. Большинство женщин вообще не особо церемонятся с себе подобными, да и весь больничный быт весьма к этому располагает своей совковой циничностью.

Вы когда-нибудь пробовали ходить без нижнего белья с грубой пелёнкой между ног? Она многоразовая, с плохо отстиранными пятнами крови, дырявая и покрытая чёрными штампами на случай, если кому-то захочется её спереть. Попробуйте, это необычно и добавляет массу свежих впечатлений к облупленным стенам и железным койкам с продавленными пружинными сетками. Халаты в наивный затрапезный цветочек с длинными лямками, продетыми в дыры в районе предполагаемой талии и кожаные стоптанные тапки – вообще цимес. Да, что говорить, это и есть один из аспектов унижения будущих матерей страны советов, где все только и делают, что советуют, как кому жить и зачем.

Иванов приехал, как побитая собака, но я к нему не вышла. Мне передали авоську с апельсинами. Так я пролежала две недели, а после у матери появилась клиентка из Минздрава, которая прислала за мной машину и перевела в московский роддом, где была особая палата для блатных и где мне пришлось коротать свои дальнейшие дни и месяцы, полные впечатлений. Вы даже не представляете, как я была счастлива. Нет, я не шучу, для меня это было лучшее, что могла сделать моя мать, - я ото всех отдыхала. Я спала и летала во сне, а внизу подо мной бегала моя погоня-действительность, и тянула свои хищные руки, пытаясь схватить меня за ноги...

Беременная женщина – это особая система, симбиоз взрослого организма и крошечного зародыша, который растёт, овеянный надеждами на будущую автономную жизнь, и совершенно напрасно. Что получится из этого маленького червячка, один Бог ведает. Главное, что занимает ракету-носителя, будет ли здоров тот, кто помещён у неё внутри, однако этот космонавт со своим набором генов и хромосом, занят исключительно потреблением, и хорошо, если это прекратится с годами. Но на тот момент такие материи меня не занимали, главное было – вести себя осторожно, плавно и медленно. Страх потерять новую жизнь постоянно преследовал меня, я не могла понять тех, кто кидался животом на подоконник при появлении мужа за стенами больницы.

Через некоторое время из роддома меня перевезли в институт акушерства и гинекологии им. Сеченова, где перед главным ходом сидит памятник профессору, скрестив бронзовые ноги и сложив на животе могучие руки. В окно четвёртого этажа была видна малолюдная улица, которую каждое утро поливали водой.
-Хорошо было бы жить на этой улице, - подумалось мне.
Была весна, пахло тополиными почками, витаминами, хлоркой и больницей. Ультразвук показал предлежание плаценты и “плод” женского рода. Людмила Евгеньевна Мурашко, зав. Отделения невынашивания, курировала мою беременность и мы подружились.
-Будет кесарево, сделаю сама, не переживай, - утешила она меня.

В палате нас было шестеро: жена въетнамского посла, у которой плод прикрепился снаружи матки, - последствие использования американцами химических боеприпасов, правнучка Патриарха Тихона, застуженная во время путины на Дальнем Востоке, дочь известного артиста, не считавшаяся ни с кем и ведущая себя крайне вызывающе, армянка Эля с близнецами внутри по третьему кругу, муж которой передавал нам невероятные груды фруктов и всевозможной еды, и я, попавшая в это изысканное общество каким-то непонятным образом. Ещё одну не запомнила.

Если в роддоме я наслушалась трагических историй подруг по интересному положению (должна сказать, что на сохранение никто просто так не попадает), то здесь было гораздо веселее. Во-первых, я служила переводчиком своей соседке Эле, говорящей на плохом русском, например, мало кто понимал, что “полестница” – это поясница, а я понимала. Во-вторых,