Иванов как нетленный образ яркого представителя эпохи

«оверкиль»? А я знаю. Единственное, чего я не знала, это какая у моего мужа зарплата. Ну не знала и всё. Упустила время, когда надо было этим интересоваться, а теперь-то что. И ещё я не знала, что такое «расписать пулечку», хотя частенько к нам захаживали какие-то ивановские знакомые и подолгу сидели за журнальным столиком, накрытым газетами с горой креветок посредине и ящиком пива на полу.

После Нового года меня снова растащило на солёные огурцы и постепенно пропало-таки молоко. Мы перешли на отечественное питание, сходив пару раз на молочную кухню. Я попробовала казённые творожки и молочко, плюнула и стала откидывать творог из деревенского молока. В четыре месяца у Катерины было четыре зуба, и она мусолила сушки, а иногда - кусочек отварной телятины, купленной на рынке. Приближалась весна, я не хотела оставаться в городе и начала искать дачу для съёма. Проблема была в том, что телефона у Ивановых не было, его обрезали за неуплату. И, если с включением электричества я справилась, и даже отдала в ремонт их холодильник, то без телефона была труба. Я просилась позвонить к соседке – медсестре районной поликлиники, но злоупотреблять этим было неприлично, да и не всегда Наташа оказывалась дома, а уличные автоматы чаще всего не работали или на них оказывалась срезана трубка.

И вот в один счастливый день свекровь объявила, что знакомая её сотрудницы сдаёт дом под Звенигородом. Мы поехали смотреть. Добираться было неудобно: электричка, потом пешком по шпалам до посёлка, или до Звенигорода на автобусе и тоже пешком вдоль реки до пункта назначения. Второй путь был более живописен, но и более тревожен, - еле видимая тропинка с зарослями кустов и трав по сторонам. Договорились с хозяйкой о цене за половину дома, которой она владела, однако по устному договору пользоваться мы могли только террасой и одной комнатой, вторую она оставляла за собой, хотя жила в городе.

- Мало ли, может быть, мне захочется приехать.
- Ради Бога, но мы платим за всё, чтобы, кроме Вас, здесь никого не было! А нам довольно одной комнаты, я буду жить с ребёнком и хочу тишины.
- И дрова мои не берите!
- Мы даже не думали об этом.
В тот же день я прибралась в доме, мы оставили хозяйке задаток и уехали в Москву. Не понравилась мне эта деревенская баба, гладкая, как речной окатыш. Такую в ступе толкачом не поймаешь. Однако других вариантов у меня не было.

В мае мы с Катюхой оказались в деревянном бревенчатом доме с просторной террасой, куда я натащила гжели, палеха, вышитых полотенец и прочих красивостей для пущего уюта. В углу террасы был поставлен детский высокий стул, в котором восседала моя королевишна, пока я бегала на ледяную речку полоскать её одёжку. Живота моего почти не было заметно, я скакала, как горная коза, по самодельной берёзовой лесенке, ведущей с пригорка в низину. Однажды после дождя мои резиновые сапоги заскользили по тонким жёрдочкам, и я съехала вниз на пятой точке, испугавшись уже у реки.  Вода была быстрая и обжигающая, но другой возможности постирать Катькино бельишко я не видела.

Иванов приехал нас проведать, привёз продукты, сказал, что скоро поедет в Венгрию от комитета комсомола и что его какое-то время не будет. Я померила Катины ножки, написала все её размеры и наказала купить обувку и одёжку, можно на вырост. Для себя я ничего не просила, мне было не до этого. Иванов клятвенно заверил меня, что расстарается в лучшем виде и пропал на месяц. В это время в заднюю половину дома въехали другие поселенцы, это были худенькая пожилая женщина Надежда и её сын Юрий, который недавно развёлся с женой. Мы очень быстро сдружились.

Если раньше я ходила за молоком в соседнюю деревню, таская по шпалам коляску с Катькой, то теперь мне было на кого её оставить. Юрий с готовностью брал ребёнка на руки, и они гуляли по посёлку. Я готовила обеды и приглашала соседей откушать моей нехитрой стряпни.
- Вот эта беременная в кенареечных штанах, ладно, один её муж, а другой кто? – услышала я однажды из соседского садика. Для них это был полный оксюморон, хотя они вряд ли слово-то такое знали.

- Как хорошо, что ты и твоя дочка рядом, - говорила Надежда, - я уже не знала, как мне Юрика утешить, ведь у него тоже дочка, а ему с ней видеться не дают. Ему жить не хотелось, а теперь смотрю, он приободрился, с Катей твоей просто соловьём заливается.
Юре было лет сорок, он, как его мать, был невысокого роста, худой и застенчивый, говорил очень мало, улыбался, как дитя малое, может быть, потому у них с Катькой возник полный симбиоз, она верёвки из него вила, указывая, куда ей хочется двинуться, сидя у Юры на руках.

Однажды утром я обнаружила, что мы с Катюшкой в своей половине не одни. Какая-то рыхлая тётка с кукишем на затылке и двумя дочками моего возраста заселилась в хозяйские апартаменты. Я поздоровалась и спросила, кто они такие:
-Мы родственницы, племянницы владелицы дома, - последовал ответ.
-Я с ней так не договаривалась.
-Ну, мало ли, тебе-то какая разница, - тётка с кукишем загородила мне выход с террасы, - не очень-то тут, не хозяйка.
- Во-первых, не хамите, я с Вами свиней не пасла. Во-вторых, отойдите и дайте мне пройти.
Я ужасно расстроилась, что наша домоправительница не сдержала обещания.

Надежда расстроилась не меньше, чем я: «Что делать, - сказала она, - наша половина принадлежит её родной сестре, но они даже не разговаривают. Твоя хозяйка хамка ещё та, я не хотела тебе говорить, но от неё можно ожидать, чего угодно. Однажды она двум разным людям сдала свою половину, был жуткий скандал, чуть дом не спалили…»
Я получила подтверждение того, что «племянницы» врут и не краснеют. В это время на моих пелёнках, повешенных во дворе, стали появляться телогрейки и другие посторонние предметы. Как я поняла, подселенок раздражали детские вещи, включая само наше соседство. Я промолчала раз, перевесив чужое барахло на другую верёвку, промолчала два, а на третий постучалась в комнату «племянниц»:

- Вы нарочно это делаете?
- Что мы делаем? Мы кушаем, не видишь? – компания сидела за столом и пожирала курицу, облизывая пальцы. В комнате было жарко натоплено. – Ты знаешь, с кем ты разговариваешь, - тётка с кукишем подпрыгнула на стуле, - я профессор! 
- Да хоть председатель совета министров. Вам никогда керосинку на голову не надевали? Я надену, будьте уверены. Ещё раз я увижу грязную тряпку на пелёнках…
За столом наступило молчание, на меня вытаращилось три пары испуганных глаз, поверьте, злить меня очень опасно, особенно, если я знаю, что абсолютно права.

На следующий день профессор с «племянницами» покинули помещение, как выяснилось, не заплатив хозяйке ни копейки и использовав за неделю часть её дров.
- Это они из-за вас уехали, - она чуть не плакала.
- И дрова сожгли из-за меня, и не заплатили из-за меня? Верните мне деньги, я тоже уеду.
- Ой, нет, что ты, что ты, живи, это я так, просто мне обидно, вроде профессор…
- Ага, такой же профессор, как я - солистка Большого театра.

А потом появился Иванов. На его лице был написан неподдельный ужас:
- Вы тут живы?
- А что должно было случиться?
- Я оставил на кухне сумку с продуктами и наказал матери отвезти её вам…
- Никто ничего не привозил, Юра ездил в город и не давал нам остаться без еды.
- Я открыл сумку, в ней всё покрылось плесенью.
- Конечно, больше месяца прошло.
- Ты прости меня! Если бы я знал… - и он начал красочно расписывать свою поездку.

Кате Иванов привёз ботиночки, одну пару разного размера, мне белые джинсы на подростка и чёрные чайные чашки, и ещё сообщил, что все его попутчики были жлобьё жлобьём, а потому ходили к нему «подхарчиться». И даже тогда до меня ещё не дошло, что Иванов элементарно продулся в карты и купил, что под руку подвернулось, в местной венгерской комиссионке.

Я редко философствую, жизнь сама исключительный философ и преподносит, подчас, такие уроки, что хоть стой, хоть падай. Не знаю, как кого, но меня всё новое сильно взбадривает. Конечно, я хотела бы, чтобы в моём животе сидел мальчик, но и против девочки я ничего не имела, думала, Катюшке будет плохо одной на свете, я-то всегда мечтала о сестре или брате, и, познакомившись с двоюродной сестрой только в восемнадцать лет, сильно сокрушалась о потерянном времени, хотя была счастлива безмерно. Новый человек – это всегда открытие, новая вселенная, а такой человек, как моя Женя, это подарок судьбы.

Единственное, чего я не люблю, это, когда мне в голову насильно пытаются впихнуть чужие мысли. Благожелательство бывает разное, порой, далеко идущее. Все же кругом умные, одна я дура. И только Женя так не считала, мы смотрели друг на друга с восторгом. Она меня понимала, она меня любила и это чувство было взаимным.

Сколько раз я слышала от близких: «Зачем тебе второй ребёнок!?» Мать и свекровь на этот раз были удивительно единодушны, их пугала моя готовность родить не только второго, но и третьего, и десятого, они меня понять не могли. У моей прабабушки было двенадцать детей, у бабушки семеро, вообще количество ребятни меня не пугало, к тому же, это был мой щит от любых отношений, мужчины и прежде меня не шибко интересовали, а теперь и подавно. Всё моё внимание и вся моя нежность были направлены на то новое, что вошло в мою жизнь. Я любила учиться, хотя ни одна школа и ни один ВУЗ не могли дать мне того, что я знала из научно-популярных журналов и художественной литературы. Это всегда служило камнем преткновения между мной и учителями, не говоря уже, о товарищах по несчастью. Но ни один мой диплом не стоил того удовлетворения, какое я испытывала рядом с маленьким человечком, нуждающимся в моей заботе.

В июле на нас с Катькой свалилась моя мать. Она сразу же заревновала меня к Надежде и Юре, стараясь испортить с ними отношения, но у неё ничего не вышло, мои друзья деликатно устранились.
- Что это за странные люди, почему они берут на руки Катю, зачем ты приучаешь её к чужим?
- А ты оставайся, и сама бери её на руки, кто тебе не даёт?
- Ещё чего! У меня своя личная жизнь, я, может, замуж выйду.
- Так и выходи, Владимир Иванович – достойный человек.
- Достойный, только стоит у него плохо, - маман смеётся без тени смущения, - а вот ты можешь мужа потерять, я уверена, что он от тебя гуляет.
- Да хрен бы с ним, пусть гуляет, я что, за штаны его должна держать?
- Неужели тебе не обидно?
Меня подобные разговоры просто убивают, но не потому, что затрагивают моё альтер эго. Вроде взрослая женщина, а мелет невесть что. Она и прежде умом не блистала, но всему же есть предел.
Я посылала Иванова к бабке с дедом, нагрузив его продуктами: мясом, колбасой, селёдкой, круглым хлебом и тому подобной снедью, а они совали ему тридцать рублей, что весьма раздражало мою мать.
- Бессовестные, со стариков деньги берёте! Неужели вас этот тридцатник устраивает!
- Тёща, - отвечал Иванов, - а Вы сами-то почему им продукты не покупаете, они же Ваши родители!
И маман затыкалась.

Дед писал мне письма косым корявым почерком, он излагал в них все городские и домашние новости, их с бабкой выматывали отношения моей матери с военкомом Петровым, возникавшим время от времени на горизонте. Письма были смешными, дед обладал недюжинным чувством юмора, военкома он окрестил «толкачиком»,