Иванов как нетленный образ яркого представителя эпохи

Владимир Иванович проходил под кодовым названием «хибот», а следующий кандидат в зятья получил от деда кличку «атистент».
- Ты в курсе, что Саша берёт деньги у бабки с дедом? – маман прищуривается так, что я начинаю ощущать себя врагом человечества.
- В курсе. Мы не хотим обижать стариков, они считают, что помогают мне. Продуктов я покупаю на вдвое большую сумму, так что, не стоит обвинять нас в корысти.

Я иду за молоком в соседнюю деревню. Маленький сухонький старичок, хозяин коровы, рассказывает мне о войне. Его жена умерла, он живёт один.
- Если тебе скажут, что война – это героизм и победы, не верь, война – это ужас и страх. Нам наливали водки перед атаками, вот многие и спились после войны, привычка. Сижу в окопе, боюсь пошевелиться, капель затекает за воротник, всё тело горит, искусанное вшами, жрать охота, немцы стреляют, не переставая, рядом трупы, вот и думаешь, что для них война уже кончилась, им хорошо…
Я слушаю этого щуплого дедушку и мне хочется плакать, так красочно я вижу картину, в которую он меня погружает. В наложение на бравурные парады и прочие восторги – настоящий нонсенс. Но всё же та война давно закончилась, а моя только началась и длиться ей предстояло гораздо дольше. Гораздо.

Пока я ходила за молоком, Катька пошла. Уж, чем маман её простимулировала, не знаю, она и мёртвого подымет, - я застала их в маленьком садике перед домом, где дочка, держась за скамейку, шагала на своих коротеньких ножках в сторону бабки, сидящей на корточках. Довольная тем, что заставила внучку ходить, а мне вправила вываливающиеся мозги, маман в тот же день уехала восвояси. Надежда с Юрой пришли звать нас на ужин. Оказалось, что они купили Кате велосипед.
- Мне неудобно, зачем вы потратились?
- Нам захотелось сделать Катюше подарок, прими, пожалуйста! Мы от чистого сердца, ведь полюбили вас, как родных.

Как часто в жизни случается так, что совершенно чужие люди затыкают ваши пробоины в борту. Как часто мы достаёмся не тем, с кем нам было бы хорошо и комфортно. Кто знает, как там на небе распределяются судьбы, я не верю, что всё происходит случайно. Жизнь тешет нас, как папа Карло строгал из полена Буратино, однако не всегда и не всем достаётся золотой ключик от волшебной дверцы.

Через несколько дней, оставив Катю на своих друзей, я поехала в Москву на консультацию и на станции столкнулась с Ивановым. Он вышел из электрички и без предисловий произнёс:
- Твоя Женя умерла.
- Какая Женя? – я опешила, не в силах сообразить, о ком он говорит.
- Да сестра твоя!

Я села на лавочку, не способная вымолвить ни слова. Женя писала, что уволилась с почты, отдала кому-то козу и кур, и устроилась бортпроводницей на речной круизный пароход, который ходил по Волге. Младшего её сына забрали в армию, а старший был женат и матерью не интересовался. Я сама видела его играющим с друзьями в воллейбол в соседнем дворе в то время, как Женя колола дрова. Ещё она писала, что познакомилась с приличным человеком, на стоянках они вместе посещают храмы и собираются обвенчаться.

Женины письма были полны любви и тепла, я от всего сердца радовалась за неё и вдруг такое известие.

Моя мать однажды сказала, что хотела бы пригласить мою сестру переставлять мебель в квартире:
-Она здоровая, как мужик, зимой после бани в снег ныряет, это надо же!
И вот Жени больше нет. Я не могла в это поверить, ведь ей же всего пятьдесят…
- Говорят, она упала на палубу и умерла. Лето жаркое, привезли в цинковом гробу, - голос Иванова вывел меня из ступора.
- Когда похороны?
- Её вчера похоронили. Твоя мать сказала, что беременным на кладбище нельзя и вообще велела тебе не говорить…
- Вы совсем идиоты, или только наполовину? Она моя сестра!!!

Я ехала в электричке и ревела. В метро ко мне пристал какой-то придурок, и пытался назначить свидание.
- Мужик, ты не видишь, что я беременна? – я чуть было не влепила ему по морде.
- Да бросьте, сейчас у всех такие животы! – он испуганно ретировался.
Куда можно скрыться от больных на всю голову? Я знала, что, кто бы у меня ни родился, я назову его или её Евгенией. Было больно. Было очень и очень больно. Было просто невозможно…

Нельзя заходить в чужую грязь слишком глубоко, ею можно захлебнуться. То, что я думала о своём муже, было поверхностно, а потому, по временам я даже испытывала к нему некие чувства, назовём это признательностью за подаренную возможность испытать материнство. Однако перерасти во что-то большее эта благодарность не могла, так как время от времени я натыкалась то на полное равнодушие к своим насущным проблемам, то на полное неприятие моего мнения по тем или иным вопросам.

Вернувшись с дачи, я обнаружила, что холодильник используется как шкаф для хранения посуды, поскольку мотор, отданный мною в ремонт, так и не был оттуда забран. Для меня это был шок, да ещё какой. Я представить себе не могла, как обходиться с продуктами в сентябре, зимой свекровь вывешивала их на форточку, о чём она мне с гордостью сообщила, но, имея на руках одну малышку и вторую на подходе, я оказалась на грани бешенства. Как вообще такое возможно?
- Саш, ты чем думал? Я ещё в мае отвезла мотор в ремонт.
- Если бы я отвёз, я бы вспомнил.
- А почему ты не отвёз?
- Мне больше делать нечего!

В мастерской меня не узнали, ещё бы, я сильно изменилась в анфас и профиль, мотор долго искали, наконец, какой-то хлопец вытащил его из кучи коробок, наваленных в углу, отнёс к нам домой и установил за дополнительную плату. Я поняла, что надеяться мне не на кого от слова «совсем» и стала обустраивать свою жизнь молча. Но свекровь как будто с цепи сорвалась, она изо всех сил старалась испортить мне настроение. Не думаю даже, что она делала это намеренно, просто натура требовала. Она как бы гордилась, что может блеснуть передо мной своим жизненным опытом. Иногда она рассказывала свои ужастики, выкатывая на меня глаза, и покачивая коконом на затылке, иногда полушёпотом, нагнетая некую таинственность, но всегда это была грязь, причём, весьма пахучего свойства. Остановить этот поток было сложно, она втискивала свои словоизлияния в чистку картошки, в кормление Катьки, в варку щей, - во что угодно, когда я не могла уйти и закрыться в комнате.

Таким образом, я узнала, что её второй сын, Андрей, который был на одиннадцать лет младше Иванова, получился случайно, она пыталась сделать себе аборт верхним свёрнутым листом фикуса, но только истекла кровью. Когда её везли в родилку, она курила, лёжа на каталке, и никто не мог вырвать из её руки папиросы, она воспринимала это, как некий героизм. Мальчик родился шестимесячным, средний палец на правой его ручке оканчивался птичьим когтем, а потому она всегда была сжата в кулак. Андрей стеснялся этого уродства, и с головой у него было не всё в порядке, к тому же, он косил и картавил, но свекровь, бравируя, часто повторяла, что без дураков скучно.

Муж её, пройдя практически всю войну в штрафбате за то, что выстрелил в комиссара, струсившего во время атаки, умирал долго и мучительно от рака мочевого пузыря, а был он из раскулаченных поволжских немцев, владевших банями в Москве. Красивый мужчина с пшеничными волосами и голубыми глазами смотрел на меня с крошечной фотографии, - другой в доме не сохранилось, как и памяти о нём. Андрюша не напоминал его даже отдалённо, хотя Иванову отец добавил привлекательных черт, на которые клевали его невзыскательные подружки из комитета комсомола. Впрочем, и я сама, скорее, думала о красоте будущего потомства, нежели вдавалась в родословную их папаши.

Брат свекрови, «любименький» и «младшенький», по натуре был китайским бляудуном, и таскал своих баб к матери в коммуналку, где она и померла однажды под страстные стоны на полу подле своего смертного ложа. Свекровь этот стоп-кадр очень забавлял, её вообще весьма привлекали чужие интимные отношения, она с упоением рассказывала о товарках по работе и их душераздирающих романах. Видимо, самой ей с любовниками не повезло, как и с женским обаянием.

Вишенкой на торте явился рассказ о трудной судьбе старшего сына, который имел роман со своей двоюродной сестрой Мариной, дочуркой «младшенького». Семейная тяга к плотским трагедиям не подкачала и тут, - Иванов и его друг Витя Евсеенко делили Марину на двоих. Однако в настоящее время эта прима была замужем и имела ребёнка со сложным генетическим заболеванием. У девочки от любого толчка или падения образовывались синяки, вздувались водяные пузыри, а вместо ногтей красовались рубцы:
- Ничего, скоро сама увидишь, они в гости приедут! Ты уж как-нибудь поаккуратнее, не брякни чего-нибудь.

Если честно, я не поверила в вишенку на торте, то есть, хоть я и не моралистка, но даже для меня это было настолько дико, что я решила вообще не думать об этой грязной истории. К счастью, на самом интересном месте меня положили на сохранение за две недели до предполагаемых родов, так как мне показалось, что ребёнок замер. И правда, малыш перестал толкаться, как будто уснул, да и вдали от свекрови под присмотром врачей мне было как-то спокойнее. Иванов взял отгулы для ухода за Катей.

В палате нас было пятеро, все, как одна, хохотушки, что придавало уверенности и оптимизма.  Если в первом случае воспроизводства я читала Сервантеса, так как мне это более всего подходило по преодолению ветряных мельниц, то сейчас я взяла с собой сборник Вильяма Портера. Палатным доктором у нас был молодой мексиканец Хорхе, который мне явно симпатизировал, и я эпатировала публику, находя отдушину в этих смешных отношениях взрослой беременной дурынды и иностранца, плохо говорящего по-русски. Вот где пригодился мой английский! Он мне про назначения, а я ему Шекспиром по его влюблённости со стыдливым румянцем на щеках…

И тут однажды нянечка внесла в палату букет белых хризантем и баночку чёрной икры.
- Это мне! – я сразу узнала Мишкино подношение.
- Ты Иванова?
- Ну да, Иванова, а это от Михайлова.
Я выглянула в окно, внизу стояла маман с Мишкой под руку, так что, я не ошиблась по поводу икры и цветов.  С тех самых пор я покупаю белые кудрявые хризантемы исключительно на похороны. Для меня они являются траурной вестью, так уж получилось.

- Мишка, - крикнула я в форточку, - не переживай, рожу третьего и в следующий раз выйду замуж только за тебя!
Маман покрутила пальцем у виска, а позади меня вся палата грохнула в голос:
- Иванова, мы тут все родим из-за тебя раньше времени!
Но наутро родила только я одна. Почувствовав неладное, я буквально трусцой побежала будить медсестру, которая сонно отмахнулась, мол, иди спи, но я сказала, что сию минуту рожу прямо в процедурной, в результате чего мы с ней побежали в родилку, на бегу переодевая меня в чистую рубашку, и только я взгромоздилась на кресло, как выскочила наружу и закричала, захлёбываясь, моя дочка Женечка, - светлый лучик счастья, обмотанный пуповиной в пять рядов. Она такая и была с самого начала, - торопыжка и певунья, не доставлявшая никаких хлопот.

Я написала Иванову записку с просьбой отдать на передержку хотя бы на первое время свекрухиного кобелька Бимочку, шерсть которого постоянно находилась на тарелках и в холодильнике,  и который брехал, не покладая своего чёрного тельца, но по