Иванов как нетленный образ яркого представителя эпохи

конкретному ребёнку из конкретной сиськи размазывалось на всех. Это, так сказать, первый совочный урок новоявленному организму по превращению его в равномерную серую массу. Таким образом, от волнений у соседки по койке перегорело молоко. Она рыдала и этим только усугубляла положение. Грудь у неё была совсем маленькая, она терзала её над выданной стеклянной банкой, однако ничего не могла оттуда выдавить. Когда нам, наконец, принесли детей, горю её не было предела. Я надела Катю на один сосок, а малыша соседки – на другой, так мы решили проблему. Молока у меня было, хоть залейся. Вот только было непонятно, какого лешего нас заставляли мазать соски зелёнкой, ещё один элемент садизма? Или чтобы у детей были проблемы с почками? Всю неделю я кормила двоих пупсов с налётом бриллиантовой зелени на крошечных ротиках.

Иванов передал записку, в которой было накарябано, что он поблагодарил Льва Давидовича бутылкой коньяка. А что я могла сделать? Дурдом на выезде, - Катя стоила Иванову меньше десяти рублей. К выписке явились всем скопом: маман, передавшая мне стёганые одеяльца, пелёнки и распашонки, свекровь, уныло согнутая под тяжестью букета, Иванов, сияющий, как медный самовар, и Витя Евсеенко с саркастической улыбкой. Маман схватила кулёк со спящей Катериной и скрылась в недрах такси, я последовала за ней, Иванов, изумлённый до остолбенения, сел рядом с водителем, и мы тронулись, оставив позади роддом, свекровь, любимого ивановского друга, букет и накрытый стол, которым Валентина Ивановна собиралась порадовать приглашённую родню, а заодно попросить у меня прощения.

Интерес к внучке у матери пропал сразу, как только она перенесла её через порог и вручила Иванову. Надо отдать ему должное, он самолично сделал детскую кроватку – жуткий дефицит в восьмидесятых, а также, выточил из металла обалденный аквариум с колоннами на триста литров, которые вскоре появились в дмитровской квартире. Пеленать меня учила сестра Евгения, к которой мы с Катей убегали на буднях от недовольства матери. Ребёнок её раздражал, а ещё больше её раздражало то, что я практически не сплю, прислушиваясь к дыханию дочурки. Для меня этот кусочек человеческой плоти был драгоценным чудом, ему теперь была подчинена моя жизнь. Рыбок я полюбила тоже, и не только за их красоту, но ещё за молчание. Мать умела закатывать скандалы на ровном месте, а тут ещё целых два инородных тела подселились к её благополучию.

Мы с рыбками занимали гостиную, но маман выпихнула нас в девятиметровую комнату, как ни пыталась бабушка её усовестить:
- У меня тоже есть своя личная жизнь, я не собираюсь от неё отказываться! – кричала маман. Рыбок она оставила себе. На меня ничего не налезало, как в том анекдоте про Василия Ивановича, и мать отказала мне чёрное зимнее пальтецо с лисьим воротником с барского плеча, - на дворе уже выпал снег.  У меня появилась приятельница, жена военного, с двумя суматошными пацанами. Этих жён военных было полно, так как служивых в СССРе всегда до фига и больше, самая востребованная профессия – защитник Родины, вот от кого и от чего, сведения расходятся. Короче говоря, мы подружились и Рита запала на наш аквариум, что конкрено выручило меня в дальнейшем.

Иванов ездил на работу, – два часа с лишним в один конец, – и его сырой организм с этим неважно справлялся. Несмотря на полусонное состояние, он старался быть мне полезным, по выходным даже что-то готовил и стирал пелёнки с подгузниками. Это сейчас они пластиковые-на-выброс, а тогда все пользовались марлей, которую после стирки надо было проглаживать с двух сторон. Иванов был крупным мужчиной, он пыхтел в унисон с утюгом и занимал практически всю кухню, что сильно раздражало мою мать.

- Ты лентяйка, - выговаривала она мне, - тебе бы только с ребёночком заниматься, совсем обнаглела, мужик ей пелёнки гладит!
- Тебе никто ничего не гладил, кроме жопы, вот ты и бесишься, - отвечала ей бабушка.
И скандал начинался. С каждым днём обстановка становилась всё взрывоопаснее. А тут ещё пожаловал старый знакомый матери, которого перевели на вольное поселение под Краснодаром, и он отпросился в отпуск на несколько дней. Я ничего против него не имела, дядька он был очень приличный, из профессорской семьи, когда-то подарил мне сборник О,Генри и пару кусков белого янтаря, но смолил по-чёрному, и дым тянуло в нашу девятиметровку.

- Владимир Иванович, не могли бы Вы выходить на лестничную клетку с Вашим беломором? Ведь у меня грудной ребёнок!
- Прости, конечно, я выйду, как-то не подумал…
- Сиди, Володя, кури здесь, кому не нравится, оденутся и пойдут гулять. Я и так её борова терплю, вот и она потерпит, - матери было в удовольствие начать перебранку, а я боялась, что у меня пропадёт молоко. И я сказала Иванову, что готова переселиться в Москву, чем весьма его обрадовала. Но вначале решено было окрестить Катюшку в той церкви, где когда-то крестили меня, собственно, она одна и была, зато не закрывалась ни при каком режиме. Там служил отец моего одноклассника Вити Ляшко, чистенького и неразговорчивого мальчика, которого придурки пытались дразнить, но от Вити всё отскакивало, как от стенки горох. Вот на кого мне сейчас хотелось быть похожей.

В крёстные Иванов пригласил супружескую пару, хоть это и было не по правилам, но зато Витя Зайцев был его школьным товарищем, а его жена Люба, деревенская девушка, православной верующей, они никак не были связаны с нашим заводом, где Иванов являлся парторгом цеха. Ему бы не поздоровилось за данное мероприятие. Зайцевы сами очень хотели детей, будучи женаты уже пять лет, однако мать Виктора участвовала в ядерных испытаниях под Челябинском, а потому её сын был бесплоден, что выяснилось немного позже.
Кате исполнилось три месяца, я уже приучила её писать над тазиком. Ничего сложного в этом нет, если относиться к ребёнку со вниманием. Все удивлялись и смотрели на это «священнодействие», как на аттракцион.

После крестин мы пообедали, я объявила матери, что уезжаю в Москву и освобождаю её от нашего присутствия. К моему удивлению, это выбесило её так, что она отобрала у меня зимнее пальто:
- Езжай, в чём хочешь!
Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Наш трёхсотлитровый аквариум с рыбками ушёл к Рите в уплату за салоп до пят из зелёного офицерского сукна, а вязаная белая шаль – за мерлушковую шкурку, из которой мне в два дня сшили ушанку и воротник на салоп. Получилось весьма ничегошно и необычно для нашей провинции, а для Москвы - вообще эксклюзивно. Иванов нашёл на работе полуторку, на которую погрузили детскую кроватку, мои книги, бабкино пуховое одеяло и пару подушек, я попрощалась с сестрой и мы покинули наши негостеприимные пенаты навсегда.
- Запомни, эта квартира твоя! Не оставляй её своей матери, я умру, она всё просрёт! – сказала мне бабушка на прощанье. Но я выписалась и закрыла тему. – Бабуль, я буду к вам с дедом приезжать и привозить продукты, письмо идёт два дня, пишите! – я обняла бабушку, поцеловала деда и прошла мимо матери, стоящей в дверях гостиной со злым выражением лица.

Моё отношение ко всему произошедшему? Одним коротким словом из семи букв – «некогда». У меня родился ребёнок, думать можно, однако не стоит заморачиваться, иначе молоко пропадёт, а Катька такая жадина, высасывает обе груди сразу, и пусть она после срыгнёт ровно половину выпитого, облив меня моим же молоком, однако не дать – чревато диким ором. Когда ей исполнилось три месяца, она начала закатывать скандалы ровно после вечерней «дойки». Орала так, что святых выноси, однажды я даже вызвала скорую помощь, и докторица, посмотрев на меня, спросила из-под очков: «А по жопе не пробовали?»
- Да Вы что, это же маленький ребёнок!
- Попробуйте, шлёпните её!
Я нежно постучала по розовой попке, раздался громкий визг.
- Сильнее!
Я шлёпнула посильнее, Катька замолчала.
- Вот видите, она просто издевается над Вами, у неё ни слезинки, надо же, какой характер поганый!
-Характер? – думалось мне, - да не может этого быть, какой характер может быть у грудничка, любимого мной до безумия?

Мне казалось, что главное – это накормить, одеть, погулять, спеть песню, рассказать сказку, обцеловать, а всё остальное третьестепенно и третьесортно, со всем остальным можно разобраться со временем, главное, чистота и спокойствие. Из последнего я могла обеспечить только чистоту, которая отвергалась свекровью, как вражеское вторжение. Мы с Ивановым спали раздельно, так как в десятиметровой комнате стоял свекрухин шкаф, больше похожий на пульмановский вагон, в разных углах - два диванчика из комиссионки, а на оставшемся пространстве - детская кроватка. Меня это вполне устраивало, однако супружеские обязанности время от времени напоминали мне, что штамп в паспорте – не простая формальность.

Новый год мы отмечали у Зайцевых. Второй Саша, тот, из поездки в Карелию, развёлся с женой и привёл на смотрины свою новую пассию: кудрявенькую вертлявую недалёкую девицу, встревавшую во все разговоры. У неё уже был ребёнок, - маленький мальчик, похожий на майского жука, только без усов. Он носился по коммунальной квартире, заглядывая в комнаты зайцевских соседей, и приносил оттуда бутерброды, мандарины и конфеты, и в конце концов наколядовал столько, что эти подношения еле поместились в сумку его матери, куда она с довольным видом запихивала соседские дары. Разумеется, эта женщина никому не приглянулась. Хотя прежняя жена Кондратьева тоже звёзд с неба не хватала, но, как я поняла, к ней все уже привыкли, а к этой ещё нет. Я в этой компании и вовсе выглядела чужеродным элементом, несмотря на то, что не была коренной москвичкой, однако все реплики ивановских друзей сводились к бытовым темам, а я этого не любила и потому не знала, как поддерживать разговор.

Нет, не чувствовала я себя райской птицей в курятнике, но и говорить о театре или прочитанных книгах в этой компании представлялось излишним. Политика в то время была одна на всех, её и обсуждать нечего: вот мы, а вот весь враждебный западный мир, а за окном Новый, 1983 год.
- Что ты молчишь всё время? – Иванов обиделся за своих друзей, - могла бы рассказать что-нибудь.
- Лучше ты расскажи, а я послушаю.

И Иванов рассказал, как, будучи в армии, он служил на флоте на каком-то научном судне, и как это судно заходило в сказочный город Сингапур. Думаю, именно под научными судами пряталась советская разведка, но Иванов явно не был причастен ни к разведке, ни к науке. Дежуря по камбузу, он нёс поднос с обедом в капитанский кубрик и получил под зад крышкой от люка, так как действие происходило во время шторма. Пролетев несколько метров по палубе, молодой матрос зацепился за что-то штанами, и не оказался за бортом. В этом месте полагалось смеяться. С тех самых пор Иванов почувствовал тягу к катерам и яхтам, что стало его увлечением на суше, где он обретался после армейского плавания.

Надо сказать, что авиационная помойка, куда выбрасывались все отходы после возведения макетов, весьма способствовала строительству катеров, чем, собственно, и занимались рабочие цехов. Первым делом самолёты, а потом - катера и яхты. Иванов даже журнал выписывал, который так и назывался. Вот вы знаете, что такое