Вот и в России доблестные стражи порядка применили оружие в критический для страны момент. И были абсолютно правы. Абсолютно!!! Залпами на поражение и нагайками они легко рассеяли толпы людей. Но… были жертвы с обеих сторон, вопли истошные, раненые, кровь и слёзы; прозвучали первые проклятия в сторону Власти, Царя. На это именно и рассчитывали закулисных дел мастера, потиравшие от удовольствия руки.
Ещё бы, провокация с “крёстным ходом” удалась на славу. В ходе спланированной воскресной бойни погибло около 130-ти человек, ещё около 300-т было ранено (включая и “силовиков”). Однако ж мiровая пресса, контролируемая Сионом, многократно увеличила число жертв трагедии до нескольких тысяч. Западная либеральная общественность громко трещала об ужасах царизма и самодержавия. Эту лакомую тему тут же подхватила и российская либеральная пресса, подтявкивая по обыкновению мiровой.
Словом, жертвенная кровь пролилась, сакральный образ батюшки-Царя худо ли, бедно ли очернили. Начало революции было положено…
«Тяжёлый день! - с горечью написал Государь в дневнике в тот же вечер. - В Петербурге произошли серьёзные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!...»
Да, Николаю II не позавидуешь, ей-богу: в самый разгар войны испытать такое…
23
Хорошо приложил к той январской трагедии руку и Георгий Аполлонович Гапон, святой отец ещё в декабре, слуга и светильник Божий, вдруг превратившийся в январе-месяце в отъявленного смутьяна и баламута, революционера-радикала в рясе, вообразивший, что делает собственными руками и языком Русскую Историю и Политику, и чувствовавший себя в те кровавые дни Героем!
Так, увидев войска у Нарвских ворот с ружьями наизготовку, угарный отец Георгий вместо того, чтобы призвать народ разойтись и не провоцировать военных людей на кровь и насилие, как это и подобало бы сделать любому порядочному священнику, - наш поп-батюшка, наоборот, истерично призвал ходоков “к свободе или смерти”. От раздавшегося в ответ на это ружейного залпа провокатор-Гапон был спасён шедшим рядом с ним Рутенбергом. Тот повалил его в снег сначала, легко раненого, потом затащил в подворотню, перевязал и остриг, переодел в гражданское и потащил на квартиру к Максиму Горькому сочинять прокламацию.
«Гапон каким-то чудом остался жив, - писал поздно вечером 9 января Горький, - лежит у меня и спит. Он теперь говорит, что царя больше нет, нет Бога и Церкви...»
Понятно, что после кровавой бойни, которую вольно-невольно подготавливал и священник Гапон, оставаться далее в Петербурге ему было никак нельзя: его объявили в розыск. Кукловоды-опекуны переправили отца Георгия за границу, в Европу в частности, где его ждал шумный и пышный приём. О январском расстреле и о Гапоне охотно и много писали тогда все европейские газеты, журналисты буквально выстраивались в очередь, чтобы взять у него интервью. Его с восторгом и глубоким почтение встретили в Женеве Ленин с Плехановым, и он произвёл на обоих самое выгодное впечатление. На короткий срок священник-революционер приобрёл огромную популярность на Западе, пользуясь которой, он попытался было объединить там все российские оппозиционные партии - либеральные, радикальные и революционные - в один боевой союз, возглавить его и переправить в Россию, где вспыхнул революционный пожар. Но из этой затеи у него ничего не вышло: не входило это в планы мiровой закулисы.
Тогда Гапон, весь кипя изнутри свежей памятью о недавней трагедии, решается сблизиться с эсерами, хорошо зная их главарей ещё со времён подготовки «Кровавого воскресенья», и даже на короткое время вступает в их партию с целью возглавить её и повести на штурм уже люто ненавистного ему самодержавия. Отец Георгий был лидером по натуре, свято верил в свои исключительные возможности стать вождем Революции - провозвестником новой жизни.
Но и с эсерами у него не срослось в итоге, пылкой любовью не кончилось. Это его стремление переподчинить партию себе и полновластно ей управлять категорически не понравилось Азефу и Рутенбергу: ведь оба относились к нему всегда как к мальчику на побегушках, если не сказать пустозвону. И они, сговорившись, отвели ему другую роль в эмиграции, куда мельче и скромнее ожидаемого, - роль публициста, сиречь штатного партийного агитатора и пропагандиста. Чтобы Гапон строчил за бабло революционные воззвания, которые бы печатались эсерами в европейских типографиях и тайно ввозились в Россию. Он должен был подвергать в тех злобных писульках самой жёсткой и разнузданной критике самодержавие и готовиться, когда настанет момент и поступит команда, к новому революционному выступлению по свержению Царя. Всё! А в дела партийного руководства чтобы не лез, норов свой не выпячивал, и желание властвовать и понукать подальше спрятал. Это было жёсткое для него условие.
Гапон был разочарован от подобной второстепенной роли, что была уготована ему “партийными товарищами”, и через какое-то время покинул эсеров. Ему, неприкаянному и невостребованному на Западе, стремительно терявшему популярность, особенно после неудавшейся августовской попытки организовать в Петербурге новый путч, помогали деньгами различные организации, а за книгу воспоминаний «История моей жизни» он и вовсе получил крупную сумму в валюте. Так что финансовых проблем в Европе он не испытывал, и жил там с комфортом и шиком…
24
Проблемы у него стали возникать другого рода. И нешуточные! Он-то перебрался на Запад, повторим, весь горя изнутри священным огнём мщения. Свежи и остры были в памяти картины ужаса «Кровавого воскресенья». Перед его глазами в сознании то и дело мелькали озверелые солдаты и казаки, стрелявшие на поражение из винтовок, рубившие безоружную толпу шашками, топтавшие её лошадьми и избивавшие нагайками. В ушах раздавались крики ужаса женщин и детей. Он это не мог забыть, вытравить из себя, как ни пытался!
А он с малых лет был чувственным и крайне-отзывчивым человеком с большим и любящим сердцем, и горе и несчастье других воспринимал как собственные беды. Таким уж уродился, таким же его воспитывали и родители всегда. Лечить истерзанные души людей, духовно и материально поддерживать их, возвращать людям надежду и жажду жизни было его призванием. Недаром ведь, не для рекламы и пошлой раскрутки себя и в родной Полтаве, и потом в Петербурге он возился и очеловечивал самых опустившихся изгоев и босяков из социального “дна”, из ночлежек, не задумываясь и не мешкая ни секунды, отдавал им последние деньги и прямо с тела своего снимал рубашки. Добро-любие и человеколюбие его не были искусственными и показными, как у многих других горе-политиков и меценатов, стремление немедленно прийти на помощь не являлось театральным жестом, игрой на публику...
Не удивительно, в свете этого, что его главным и единственным жгучим желанием весь 1905 год было желание отомстить Царю за весь тот ужас, что тот учинил 9-го января в Петербурге. И убежав в Европу, где российских оппозиционеров было столько, что хоть пруд ими всеми пруди, где они давно и успешно свили себе уютные и сытные гнёзда, - ополоумевший от горя Гапон и попытался растормошить их всех, изнеженных и зажравшихся, поднять на восстание против Царя, на борьбу, “на бой кровавый, святой и правый”. Чтобы воздать Николаю II и всей романовской Династии полной мерой за народное горе и унижение, за пролитую кровь. Он продолжал видеть себя в роли трибуна и духовного лидера уровня протопопа Аввакума, властителя масс, каким и был на Родине до бегства в Европу, каким его там до сих пор знали и помнили простые граждане-работяги, кому они безоговорочно верили. Поэтому он был прямо-таки одержим идеей создать в Европе, и поскорей, общероссийское рабочее движение на внепартийной основе, аналогичное питерскому «Собранию», чтобы лично возглавить его, и с его помощью освободить наконец Россию от тирании дворян и помещиков, попов и чиновников, и тем осчастливить её.
Но партийные лидеры социал-демократов, бундовцев и эсеров не разделяли тех его пламенных освободительных устремлений и только снисходительно усмехались-посмеивались над ним - горевшим святым огнём мщения человеком. Все они резонно опасались подобных наполеоновских планов беглого социалиста-попа перевернуть с их помощью дряхлый и загнивающий МIР, стать общероссийским ВОЖДЁМ РЕВОЛЮЦИИ. У них ведь уже были свои вожди, свои социальные ниши и свои же сторонники в рабочей среде: конкурент в виде нового политического игрока им не требовался, был лишним…
25
[justify]Раздосадованный Гапон осенью 1905-го это ясно понял: что хвалёным российским оппозиционерам, теоретикам и террористам-практикам, он, человек из народа, с харизмой и авторитетом в рабочей среде, с бушующим пламенем гнева в груди и сердце, и даром не нужен! Потому что своим недюжинным