Третий кол в современном обществе

слова – автохтонные (румынские), субстратные (дакийские), латинские (указывающие на римские корни и связь с Европой) и даже турецкие (заимствованные румынами), символически убивая историческое прошлое страны и стремясь контролировать настоящее и будущее.
Мотив «подмены» персонажей указывает на способность власти не только уничтожать физически, но и, стирая память, строить новую реальность в соответствии со своими интересами. Это символ утраты самоидентификации, духовного вырождения и вечного застоя под личиной мнимых перемен.
Весь диалог героев построен на абсурдном и жутком открытии: их подменяли «копиями», и сейчас это – уже «третье гнилое поколение», как следствие «великих» реформ. Сменяются правители и их политика, народ же по-прежнему распят и страдает. Он настолько свыкся со своим угнетенным положением, что даже не заметил, как и когда была украдена его подлинная сущность. Если не знаешь, кем являешься теперь, если твои воспоминания и убеждения могут оказаться не твоими, а навязанными, исчезает сама почва для протеста. За что бороться? За жизнь того, кого давно уж нет?
Окончательная путаница наступает, когда румын, тесно связанный с турком в течение долгих лет, рискует принять себя за него, забыв о своей истинной национальной принадлежности: «Теперь ты поверил, что ты – это я».
Забытые между небом и землей, измученные лишениями, эти двое смиренно готовы довольствоваться малым: «Не то, чтобы мы плохо жили. Птицы небесные кормили нас тем, что дал Господь. Дожди омывали нас…».
Возвращение Цепеша на престол отражает идею цикличности истории и повторения тиранических режимов, а политика по-прежнему сводится к простому и жестокому вопросу: на чей кол и в какой конфигурации ты будешь насажен.
Однако постепенно, год за годом, румын и турок начинают принимать кандидатуру Влада, с тоской мечтая, чтобы «все вернулось на круги своя». Ибо в их понимании только Цепеш остался неизменным. Изначально «казненные» видели в нем палача. Но смена других господарей, которые, поиграв с «композицией», все же бросили их здесь «торчать», показала, что есть нечто хуже, чем жестокость – безразличие. Иными словами, румыну, как и турку, снова хочется вернуться в то время, когда оба они еще были собой.
Влад «по крайней мере, разговаривал с народом…», даже посаженным на колья. Весь парадокс в том, что Цепеш был единственным, кто с ними говорил, а они – единственными, кто способен был его понять: «Но что творится у него в душе! Какое смятение!».
Румын даже готов смириться, если их надежды вновь будут обмануты: «эта двусмысленность служит великой цели, о которой не всегда способны догадаться простые смертные». Затем он с привычным фатализмом констатирует: «Это форма выживания». А турок советует «побороть свою боль и судить объективно»: «Он сделал немало добра».
В итоге обе жертвы приходят к согласию. Признание Цепеша «положительной» силой, которая действует «ради блага страны», придает их страданиям высший смысл.
К сожалению, реальность обернулась полным крахом: «Уже два месяца, как Влад вернул себе престол, а все идет наперекосяк». И короткая надпись на третьем колу, нацарапанная самим воеводой, пророчит ему скорый конец…

16) «Отныне я живее, чем когда-либо!»

«Румын и турок. Никогда не мог избавиться от этой симметрии»…
Вспомним фразу Цепеша в начале пьесы, сказанную перед кольями в лесу:  «В одну линию, ни спереди, ни сзади». Третий кол установили ровно посредине.
По воле рока Влад всегда был центром этой самой симметрии, ведя борьбу в двух направлениях – с османскими завоевателями и, как ни странно, со своими соотечественниками, каждый из которых мог предать его в любой момент. Так, Цепеш окончательно утратил грань между добром и злом, законностью и произволом, дружбой и враждой. Ради «абсолютной справедливости» в своей стране он готов был истребить чуть ли не большую часть подданных, а из подозрения – уничтожил всех своих друзей. И в итоге пострадал одновременно от своих и от чужих.
В финальной сцене Цепеш играет две прямо противоположных роли: дерзкого обвиняемого и столь же беспощадного судьи: «Ты должен заплатить».
– «Я всегда с лихвой платил долги!». Но верный своим суровым методам, он обвиняет себя даже в предательстве союзников и их бесстыдной клевете, в том, что Магомету удалось уйти целым и невредимым… И «в том что он был».
Ключевое обвинение – не в самой жестокости, а в абсурдности ее масштаба. «За ад прощаем», но рай наполнен «безысходной скорбью» невинных жертв.
Кульминация пьесы – это не триумф победителя, а «апофеоз» на колу: «возвышение» Цепеша совпадает с его физической и политической гибелью. Но даже сейчас он верит, что останется в истории, и потомки все-таки поймут его.
Румын и турок плачут, глядя, как бывший воевода сам взбирается на кол. Их потрясла не столько человеческая драма, как отраженье, схожая с их собственной, сколько крушение великой иллюзии, в которую они уже успели поверить.
Еще один важный момент: последние приветствия Цепеша. Они явно основаны на историческом и символическом контексте.
«Доброе утро» в адрес турка – означает лишь начало, неопределенность. Османская угроза надвигается, но неизвестно еще, чей удар будет последним.
Обращение к румыну «Добрый день» – призывает к героической борьбе здесь и сейчас, чтобы в итоге слава этого народа ослепительно воссияла в зените.
Вечер же – время подводить итоги битвы между добром и злом, старой как мир, извлекая поучительный урок на будущее, что открыто за широким горизонтом.
«Враги ищут меня живым… Отныне я живее, чем когда-либо!» – это слова человека, наконец нашедшего себя в суровом искуплении.
Какие чувства мог испытывать сам автор?
Я думаю, не однозначное осуждение, а сложное сочетание жалости, ужаса и уважения. Жалости – к правителю, раздавленному грузом собственной миссии и методов. Ужаса – перед последствиями абсолютной власти и идеи тирании. Уважения – к силе духа человека, признавшего свои ошибки и осудившего себя по собственным законам.


* * *

А какое послевкусие осталось у вас, дорогие читатели? Ошеломление? Глубокая тоска? Желание анализировать и спорить? Чувство причастности к какой-то страшной тайне? Если пьеса вызывает сильную и сложную эмоциональную реакцию – она состоялась как искусство.