Спал Сергей плохо, изломанное тело отдавалось болью на каждое движение во сне, даже обычный вдох и тот отдавался нытьём в грудных мышцах. Под утро природа взяла своё и настойчиво потребовала встать и сходить по известному адресу. Оттянув двигательный процесс до последнего, Сергей осторожно начал вылезать из-под одеяла и немало удивился, когда уже знакомые руки нежно взяли его за плечо, а голос тихо проговорил:
— Только не торопись, вставай плавно, сегодня тебе всё надо делать плавно.
Лина помогла встать и сделать несколько шагов, потом отпустила и осталась в комнате. Сергей, сжимая зубы от боли во всём теле, хромая на обе ноги, цепляясь за стены неверными руками и чертыхаясь про себя, добрёл до туалета. Обратный путь дался ему, однако, заметно легче, тело словно отходило от затёков, возвращалась подвижность, но очень постепенно.
Лина сидела в бордовом кресле у стола и что-то вязала крючком. В свете небольшого ночника она опять показалась ему какой-то феей. Сергей подумал, что она сидит тут всю ночь, и это смутило его, даже немного рассердило. Она тут каждую ночь без спроса у него появляться будет?
— Пить хочешь? — спросила Лина, когда Сергей кряхтя уселся на кровать.
— Очень! — хриплым голосом ответил Сергей, он только сейчас осознал, что во рту и горле давно всё пересохло, заскорузлые губы шевелились с трудом. Лина мягко скользнула на кухню, быстро вернулась со стаканом холодного ягодного морса в руке. Сергей осторожно принял стакан, выпил его несколькими жадными глотками. Стало легче. Молчали. Лина вернулась в кресло и снова принялась за рукоделие. Сергей сидел со стаканом в руке и в душе его был полный раздрай: он попал в ситуацию, где вроде бы всё понятно, может, что-то необычно, но в принципе понятно, и в то же время непонятно ничего. Главное, непонятно «зачем»?
Сергей привык думать, что у всего на свете есть какой-то смысл, да и смысл этот не может быть каким угодно, он должен быть… ну позитивным, что ли, правильным. Приводить к чему-то лучшему, чем есть, а иначе ты делаешь плохое и ай-яй-яй, так делать нельзя. Иное в голове не укладывалось. Именно поэтому он поначалу очень тяжело переживал регулярные и совершенно, на его взгляд, беспричинные скандалы, которые трижды в месяц закатывала ему бывшая жена. Если она вышла замуж добровольно и никаких факторов, вынуждающих её к браку не было, то, наверно, она хотела семью, мужа, детей, мир в доме, все живут и радуются, поддерживают друг друга и бла-бла-бла. Зачем скандалами разрушать это? Какой в этом смысл?
И вот тут. Ну странный санаторий, бывает. Владелец, допустим, из каких-нибудь двинутых на экологии, траволечении и прочих модных по нынешним временам народных медицинах. Тело его измесили вчера в желе, больно, но вроде ничего не сломали, не вывихнули. Сергей где-то читал, что раньше в общественных банях были не только парильщики, но и костоправы, и обычное дело было за денюжку малую шею или поясницу на место поставить. Картинки были, где мужику пятку на затылок натягивали, наверно, ему тоже невесело в тот момент было. Желудок прочистили — тоже, говорят, полезно, хоть и малоприятно. Опять же кормят, и хорошо кормят, вкусно. Эта часть его тут пребывания как-то объяснялась, а вот зачем всё это — не объяснялось никак. Ну не за те же смешные деньги, что он должен заплатить, и кстати, где касса? Платить когда — при выезде? Такое бывает? Какие-то намеки непонятно на что. Зачем Лина сидит ночами у его кровати, прям как мама у больного ребёнка?
И тут Сергей вспомнил маму: давно, классе во втором, наверно, он заболел ангиной, неделю лежал в постели, сосал сладковатый стрептоцид, горло болело, он не мог есть, почти не пил, исхудал, а болезнь никак не отпускала. И вот в какой-то вечер он лежал в своей кровати, пытаясь уснуть, а мама сидела у настольной лампы и вязала ему шерстяные носки. Четыре спицы крестом, пятая в пальцах, они завораживающе поблёскивали в свете лампы, и красивое, очень красивое и очень грустное мамино лицо в полумраке.
Сергей взглянул на Лину и как-то против своей воли спросил: «Зачем это?»
Лина, казалось, ждала этого вопроса, пальцы остановились, тёмно-серые в неярком свете глаза поднялись и нежно посмотрели на Сергея:
— Я хочу тебя спасти, — тихо сказала она.
— От чего?
— Ну, сначала от тебя самого, вернее, от той части тебя, которая «не ты» и тебе она не нужна. Надо её из тебя вынуть, и жить тебе станет проще, силы вернутся.
— Я правильно понимаю, что вы меня как-то переделать хотите?
— Нет, Сергей, — усмехнулась Лина. — Нет, переделать человека невозможно, но вот что-то лишнее и вредное убрать, а нужного и полезного дать — это можно попробовать, иногда получается, когда сам человек этого сильно захочет. Правда, это случается редко, время на Земле сейчас такое, можно сказать, тёмное.
Взгляд Лины затуманился, и очень тихо, как бы про себя, она добавила:
— Час перед рассветом всегда самый тёмный и самый холодный. Родились мы в это время, тут ничего не поделаешь, надо жить…
Сергей невольно взглянул в окно, стекло сквозь белый тюль занавесок было непроглядно чёрным. У Сергея по спине пробежали мурашки, он как-то отчётливо представил огромное чёрное пространство, пустое, холодное и равнодушное, и где-то в центре его, маленькой, крошечной, но тёплой искоркой — эту комнату, этот ночник и двух людей в его слабом свете. Он стал мысленным взглядом разглядывать эту искорку, любоваться ей, от неё веяло надеждой и покоем, в невообразимой пустоте это было единственным, что вообще есть. К любованию прибавилась тревога: ведь это всё, что есть, наверно, легко погасить, задуть и тьма поглотит всё пространство, и ничего не останется, вообще ничего и навсегда…
Сколько времени Сергей отсутствовал, он бы затруднился ответить, но тихий голос Лины вернул его в реальность.
— Что ты увидел?
— Ничего, — смущённо ответил Сергей. — Совсем ничего, пустоту и искорку в ней, как бы эту комнату и нас с тобой внутри.
Лина заметно смутилась и отвела глаза. Она даже слегка прикусила губу, и Сергею на миг показалось, что в её глазах сверкнули слёзы.
— Что-то не так? — встревожился Сергей.
— Нет, всё хорошо, — Лина постаралась улыбнуться, а потом серьёзно добавила: — В той комнате была не я, там была, вернее будет, другая женщина. Но это потом, давай я тебе ещё кое-что объясню.
Лина немножко помолчала, словно подбирая слова:
— Ты вчера принял бой со своей болью и держался молодцом. Состояние твоё хуже, чем мы с Петровичем предполагали, но и силы воли в тебе больше, чем мы с ним думали. Удивил ты нас. Петрович сказал, что ещё никогда за один сеанс из человека столько боли ему выпускать не доводилось.
— Подожди, — перебил Сергей. — Что значит выпускать? Ведь это он мне эту боль причинял! До сих пор всё тело ноет!
— То, Серёжа, и значит, что болит только больное, здоровое не болит. Вся та боль, что ты испытал, — это боль, которая жила в тебе. Петрович тебе новой боли не причинял, он выпускал из тебя старую. Боль бывает разная, есть та, которая от ушиба или пореза, когда сразу больно, тут понятно: вот боль, а вот причина. А есть другая, она пробирается в тело очень медленно, годами и десятилетиями, обычно люди вообще её не замечают, пока она не проявится в хронических болезнях или неожиданно не ударит инсультом или инфарктом. Вот такой боли в тебе было очень много. Петрович умеет её находить и выпускать из тела. Это больно, но поверь, другого способа нет: чтобы от боли избавиться, её надо пережить. Зато теперь, ну если через пару дней повторить эту процедуру, ты и половины этих неприятных ощущений не испытаешь, так, глубокий массаж, да и только.
Целебную ролью массажа Сергей понимал: был случай, года три назад у него шею переклинило, да так, что голову от подушки оторвать не мог. Ну как в рекламе водится, намазался мазями греющими, отлежался, а как отпустило — записался на курс массажа. Массажист был мужчина молодой и сильный, поначалу было действительно больно, но потом боль прошла и даже стало приятно, какая-то лёгкость после сеансов появлялась.
Это немного успокоило, можно было назвать вчерашнюю «баню» сеансом спа с элементами садо-мазо. Может, действительно у него всё не айс и другого способа не было, в конце концов, вправляют же людям вывихи, кости сломанные на место ставят, тоже, наверно, больно, но вариантов нет, терпят. Возможно, и у него так, какую-нибудь почку с коленкой надо было местами поменять, и теперь всё правильно будет.
[justify]— Ну, возможно, — с сомнением сказал
