И вся процедура повторилась, но теперь вместо горячего камня Сергея прощупывали куском льда. Вот тут Сергею пришлось напрячь свои силы и стараться не отдергиваться от холодной и твёрдой воды каменной. Лина шёпотом уговаривала расслабиться, но как тут расслабишься, когда тело то дёргается, то сжимается и по коже стекают противные, холодные струйки.
— Будешь дергаться — привяжу! — голос Петровича был серьёзен как никогда.
Сергей понял, что к этому пыточному столу привязать его очень даже легко, и на какой-то миг его охватила паника. Сергей с детства не переносил связанных рук. В детстве был такой случай: боролись понарошку с отцом на полу и, чтобы помягче было, постелили ватное одеяло. Когда отцу надоело баловаться, а маленький перевозбуждённый Серёжка всё никак не мог угомониться, то отец просто завернул его в это одеяло: мол, полежи, успокойся. И вот тут Серёжа испугался, не просто испугался, а его охватил какой-то животный ужас от того, что он не мог пошевелить руками. Серёжа заорал так, что потом неделю разговаривать мог только шёпотом.
От спрыгивания со стола его удержало только присутствие Лины, которая заботливо стирала холодную воду мягким и тёплым полотенцем и постоянно шептала и иногда тихонько напевала что-то успокаивающее.
Но рано или поздно всё заканчивается, и пытка холодом тоже завершилась. Сергей воспрял духом и сделал попытку слезть с пыточного стола, но Петрович удержал его:
— Лежи-лежи, богатырь, это только присказка была, сейчас сказка начнётся.
— Какая сказка? — недоумённо спросил Сергей.
— Обыкновенная, со змеем биться будем, который жить тебе не даёт. На этом этапе потерпеть надо будет. Змей в тебе сильный, поэтому потерпеть сильно надо. Лина тебе поможет, и постарайся при даме не ругаться. Лина, держи голову, начнём.
Лина встала на колени позади головы Сергея, осторожно обхватила руками за шею, прижалась своей щекой к щеке Сергея, и прошептала в самое ухо:
— Потерпи, сейчас боль твою телесную выпустим, легче станет, потерпи. Так надо.
Между тем Петрович положил ладони Сергею на спину, помассировал слегка круговыми движениями и вдруг надавил пальцами на какие-то точки под лопатками, и Сергей взвыл от неожиданной боли, молнией метнувшейся по позвоночнику и взорвавшейся в голове тысячей ярких искр. Мир вокруг потемнел, тело выгнулось, в ушах зашумело. Не дав хоть чуть прийти в себя, Петрович воткнул свои пальцы куда-то в основание шеи, потом в бедра сбоку, и ещё, и ещё, и ещё. Каждый раз в теле возникали и взрывались болевые сгустки. Сознание Сергея, пометавшись по телу, уворачиваясь от болевых ударов, забилось в какой-то тёмный угол, как бездомная собака во время грозы, тихо поскуливало и вздрагивало при каждой новой вспышке боли.
— Потерпи, потерпи ещё немножко, — горячо шептала Лина в ухо Сергею, и тому ничего не оставалось, как терпеть, сначала стиснув зубы, а потом даже на это сил не осталось. Тело как-то расслабилось, стало похоже на старую подушку, которую пинают в злой игре дети. Из глаз и носа текло, в ушах шумело, в голове красный туман. В какой-то момент Сергею показалось, что всё кончилось, его перевернули на спину, кажется, померяли давление. Чей-то палец поднимал ему веко и в тумане несфокусированного взгляда Сергей увидел силуэты голов, эти головы что-то говорили, может, между собой, а может, обращались к нему, но оглушённое и ослеплённое сознание-собака не хотело вылезать из своего убежища и общаться с жестоким внешним миром.
Массаж продолжился, на этот раз, кроме уже ожидаемых надавливаний на болевые точки, Петрович разводил, сгибал и выворачивал ноги, руки, крутил голову, и всё нажимал, давил, растягивал, щипал и выворачивал. Особо досталось ливеру, Петрович без стеснения запускал руки в живот и что-то там мял, сдвигал, массировал. В фоновом режиме Сергей про себя отметил, что время на унитазе он провёл очень даже кстати.
Момент, в который экзекуция закончилась, Сергей не отследил, всё тело болело. Спектр болей был разнообразен: где-то ныло, где-то кололо, где-то жгло, тянуло или ломило. Его заботливо укрыли одеялом и оставили в покое. В «инквизиторской» стало очень тихо.
Сознание-собака стало осторожно поднимать ушки и приоткрывать глазки. Первая фраза, родившаяся в оглушённой болью голове, была вопросом: «Можно ли фарш провернуть обратно?» А еще в Сергее нарастало какое-то злорадное чувство одержанной победы. Как Петрович ни старался, а он не закричал, не убежал и даже не ругался вроде. С последним были сомнения, но Сергей их отбросил — в награду за мучения ему хотелось полного, абсолютного и безоговорочного торжества.
В конце концов лежать просто так ему надоело, да и стол был жестковат, боль понемногу стала успокаиваться, и Сергей решил встать. Но для начала надо было повернуться на бок, Сергей рывком попытался повернуться и охнул, тело взвизгнуло яркой болью и сознание опять заметалось в приступе страха.
К нему откуда-то подскочила Лина и опять зашептала что-то успокаивающее, стала поглаживать лицо, плечи нежно, едва касаясь кончиками пальцев.
— Полежи, полежи ещё немножко, отдыхай, всё закончилось, ты молодец. Большой молодец, так Петровича уделал.
Сергей не понял про уделывание Петровича, но послушно лежал закрыв глаза. Прикосновения Лины были приятны. Оказывается, он молодец, даже большой молодец. Видимо, всё-таки не ругался, ну по крайне мере матом. Ладно, полежу, лежать не кайлом махать, как-нибудь справлюсь.
Лина что-то говорила, но Сергей не вслушивался, сознание ещё не совсем пришло в норму, концентрироваться на чём-то было трудно, да и не хотелось.
Сергей вроде задремал, но и поспать ему не дали. В инквизиторской раздался какой-то шум и радостный голос Петровича пророкотал:
— Вставай богатырь, хватит валяться, карета для победителя подана! Давай домой и баиньки. Со щитом поедешь, со щитом…
Сергей разлепил глаза, повернув голову на голос, и совершенно не удивился, увидев у двери инвалидную коляску, накрытую огромным пледом. Петрович, уже переодетый в приличное, стоял рядом и картинным жестом приглашал в эту самую инвалидную карету для победителя пожаловать.
Вдвоём с Линой они практически перетащили Сергея со стола на каталку, закутали в плед с руками, ногами и головой и через какую-то боковую дверь вытолкали коляску на улицу. Лина попросила пару минут подождать: мол, не может она в одной рубашке, да босиком по лесу ходить — и скрылась в бане.
Петрович тоже куда-то отошёл, и Сергей опять остался один. Он сидел, ощущая ватность тела, боялся лишний раз пошевелиться и вдыхал прохладный воздух ночного весеннего леса. Весь огромный мир скукожился, обломался, как некогда большая весенняя льдина, до размера, на котором с трудом и может удержатся человек, вернее, его сознание. Осталось только то, что приносит хоть какое-то облегчение и успокоение. Сейчас для Сергея таким кусочком неожиданно стал прохладный воздух. Он втекал в Сергея через нос, полный тонкого и острого запаха хвои и клейких распускающихся почек, пряного и пьянящего запаха прошлогодних прелых листьев и томного аромата первого весеннего цветка — медуницы. Тлен и ростки новой жизни. Ко всему этому примешивался сладковатый и тревожный запах печного дыма. Этот прохладный коктейль наполнял лёгкие, растекался по измученному телу, и тело успокаивалось.
Сквозь боли отчётливо пробивалось новое ощущение, ощущение какой-то лёгкости и правильности, как будто организм давно ждал, что его вот так изломают, перемесят и оставят в инвалидной коляске посреди леса. На обратном пути воздух собирал напряжения, страхи, и уносил это с каждым выдохом куда-то в лес, а может, и в небо к облакам, а ещё лучше бы куда-нибудь на звёзды, подальше, чтобы осталось только это вымученное ХОРОШО! И особенно хорошо, что комары ещё не проснулись…
Петрович с Линой дотолкали коляску с полуживым Сергеем до его домика, вкатили по пандусу прямо на террасу, помогли встать, предварительно надев на его ноги войлочные тапочки, и завели в дом.
В спальне с него сняли плед и ласково перенаправили шагнувшего было к лежанке Сергея на кровать. Уложили, как ребёнку, подоткнули одеяло и оставили в покое. Хлопнула входная дверь.
Тело Сергея блаженствовало. Измученное, оно поняло, что пытки позади, ноздри ещё помнили пряность прохладного воздуха, а кожа нежилась в мягкой и тёплой постели.
[justify]Трусливое собака-сознание окончательно вылезло из своего укрытия и стало бегать по телу, поскуливая, вздрагивая, составляя список повреждений и утрат. Потом свернулось калачиком где-то в районе груди и забылось
