Ты - это Я.

последний экзамен и один год отдохнуть от учебы. "Не надоело после 11 лет учебы, ещё 7 лет учится в институте? " - спрашивал Серж Влада. Предлагал год поработать, где придется, может даже в ресторане, посмотреть и изучить город Иркутск, а там уже как следует подготовиться и поступить куда  ни - будь, и не обязательно в медицинский. Влад сначала даже говорить об этом не хотел, но со временем стал думать "А что, может действительно переждать год? Отдохнуть от учебы, осмотреться, подзаработать денежку и на следующий год, уже  более серьёзней отнестись к поступлению." В конце концов,  Влад перед сдачей последнего экзамена пришел в приемную комиссию и попросил вернуть ему документы. "Ты, вероятно,  тронулся умом! Ты же, считай,  уже поступил" - удивились  в канцелярии. Но Влад был непреклонен и, в конце концов,  забрал документы. Серж был очень рад. С их комнаты поступил лишь Николай. Петр не прошел по конкурсу и, забрав документы, уехал домой.  В комнате осталось трое. Один проживал вполне легально, а Влад и Серж на птичьих правах. Пока их никто не трогал. Они устроились на работу в строительную организацию изолировщиками. Это надо было обматывать трубы, по которым подавали в строящиеся дома горячую и холодную воду стекловатой. Работа была не из лёгких, но друзья не роптали, главное, что за это обещали хорошо платить. Общежитие обещали дать позже.       [/i]
е
    Душный июньский воздух в приемной комиссии медицинского института висел густым сиропом, смешиваясь с запахом пыли от старых бумаг и всеобщего напряжения. Влад Григорьев, невысокий парень с еще не утраченной юношеской угловатостью, стоял перед высоким деревянным столом, чувствуя, как капли пота медленно сползают по позвоночнику. Химия – «удовлетворительно», физика – «хорошо». Остался последний рубеж – не профильный экзамен по русскому языку и литературе, одно сочинение. И все. Проходной балл был почти в кармане, конкурс после второго экзамена волшебным образом съежился до устрашающе реального один на одно место. Казалось, судьба подмигивает ему из-за стопки заявлений.
Но в голове звучал другой голос – настойчивый, чуть насмешливый, голос Сергея Ржановского, Сержа.
«Не надоело, Влад?» – будто эхо, отдавалось в его ушах. «Одиннадцать лет парты, учебников, зубрежки… и сразу еще семь? Медицина – это же каторга пожизненная! А?»
Серж, его друг и сосед по общежитию абитуриентов, свой второй экзамен «завалил» с каким-то странным облегчением. Вместо уныния его охватила странная эйфория безнаказанности. И он с удвоенной энергией принялся обрабатывать Влада.
«Слушай, брось ты эту затею!» – уговаривал Серж вечером, развалившись на койке в их тесной комнате на четверых, где воздух был густ от пыли, пота и юношеских амбиций. «Год – он же ничего не решает! Год свободы! Отдохнем по-человечески. От учебы, от этих конспектов, от вечного “надо”».
Влад морщился, пытаясь сосредоточиться на томике Достоевского для сочинения: «Серж, ну что ты несёшь? Я же почти поступил!»
«Почти – не значит совсем!» – парировал Серж, оживляясь. «А представь: работаем где-нибудь… хоть в ресторане официантами! Деньги свои, пусть небольшие, но свои. Вечера свободные. Весь Иркутск перед нами – Ангара, старые улочки, театры, может, даже девчонки какие… Увидим город, почувствуем его, а не только путь от общаги до института и обратно. Осмотримся. Головой подумаем. Может, и не медицина тебе нужна? А там, через год, с новыми силами, с деньгами на подготовку – возьмем любой вуз штурмом! Осознанно!»
Серж рисовал картины вольной жизни так ярко, что Влад, несмотря на изначальное сопротивление, стал ловить себя на мысли: «А что, если…?» Мысль о бесконечной учебной марафонской дистанции вдруг показалась невыносимой. Год передышки. Заработать. Увидеть жизнь за стенами учебных заведений. Осознать выбор. Идея, посеянная Сержем, пустила корни, тревожные и манящие одновременно.
И вот он стоял в приемной комиссии. Пожилая женщина с строгим пучком седых волос и в очках на кончике носа смотрела на него поверх документов.
- Григорьев? Русский и литература – завтра в десять, аудитория триста двадцать – автоматически произнесла она, протягивая ему пропуск.
Влад взял пропуск. Бумага была шершавой. Он глубоко вдохнул.
- Я… я документы забираю.
В приемной воцарилась тишина. Даже стук печатной машинки в углу смолк. Женщина подняла голову, очки съехали на кончик носа. Ее коллега, мужчина с усталым лицом, отложил папку.
- Что? – не поняла женщина.
- Я передумал сдавать. Прошу вернуть мои документы – голос Влада звучал ровнее, чем он ожидал, но внутри все дрожало.
- Молодой человек, вы… вы тронулись умом – в голосе женщины смешались искреннее изумление и профессиональное раздражение - У вас же фактически поступление в кармане! Конкурс один к одному! Завтра сочинение напишешь на троечку – и ты студент!
Мужчина присвистнул:
- Да он, Галя, золотой билет выкидывает! С ума спятил,  парень!
- Решение принято – уперся Влад, чувствуя, как жар разливается по лицу и шее - Прошу вернуть документы.
Уговаривали его долго. Сулили блестящее будущее в белом халате, пугали безработицей и потерей года. Но чем больше они давили, тем тверже становился Влад. В этой внезапной твердости была и доля отчаяния, и азарт бунта против предопределенности. Наконец, с тяжелыми вздохами и качанием голов, документы были выданы. Папка с аттестатом, медицинской справкой и фотографиями показалась неожиданно легкой.
Когда Влад вернулся в комнату общежития, Серж, вскочил с койки как ужаленный.
- Ну? Сдал заявление?
- Забрал документы  – коротко бросил Влад, швырнув папку на свою кровать.
Лицо Сержа расплылось в восторженной улыбке. Он схватил Влада в охапку, закружил: «Ура-а-а! Год свободы, брат! Год настоящей жизни!»
Из комнаты поступил только Николай, тихий и старательный парень из Улан-Удэ. Петр, не прошедший по конкурсу, молча собрал вещи и уехал домой, его место сразу заняли тени неопределенности. Теперь в комнате осталось трое: легальный Николай, погруженный в радостные хлопоты перед зачислением, и два «беглеца» – Влад и Серж. Они существовали здесь на птичьих правах. Комендантша, женщина с вечно недовольным выражением лица, вроде бы знала, но пока закрывала глаза – то ли из жалости, то ли по недосмотру. Главное – не попадаться ей на глаза лишний раз и не шуметь. Их койки стояли как призраки прежних обитателей, а вещи ютились в чемоданах под кроватями, готовые к быстрому исчезновению. По вечерам, когда Николай уходил в читалку, они шепотом строили планы. Воздух в комнате стал другим – пахло не учебой, а риском и неизвестностью.
Работу нашли быстро, почти не глядя. «СибСтройИзоляция» требовала изолировщиков.
-Работа не пыльная, в прямом смысле не скажешь, но платят хорошо, общежитие позже обещают – бодро рапортовал Серж, вернувшись с собеседования. Влад кивнул. Звучало сомнительно, но выбирать не приходилось.
5 утра. Иркутск только просыпался, окутанный прохладной дымкой. Влад и Серж, в старых, еще школьных трениках и потертых куртках, шли по пустынным улицам на окраину города, к гигантской стройплощадке новых микрорайонов. В кармане – скомканная бумажка с адресом проходной.
За высоким забором царил хаос и грохот. Рев экскаваторов, визг «болгарок», стук молотков, гул дизельных генераторов – все слилось в оглушительную симфонию труда. Пахло бетонной пылью, мазутом, свежеспиленным деревом и потом. Их встретил прораб, коренастый мужик лет пятидесяти с вечно недовольным лицом и хриплым голосом, пробивавшимся сквозь шум.
- Ржановский? Григорьев? – окинул он их быстрым оценивающим взглядом. - Ага, студентики неудавшиеся. Ну, раз пришли – работайте. Ваш участок – теплотрасса в восьмом подъезде. Бригадир Саныч там. Там же и ваше счастье – стекловата. Рукавицы берите потолще, халаты брезентовые наденьте, респираторы… хотя вам, интеллигентам, может, противно? – в его голосе сквозила привычная издевка над «белоручками».
- «Наденьте,» – буркнул Влад. Серж лишь усмехнулся.
 Внутри здания царил полумрак и сырость. Где-то вдалеке мерцали лампочки на переносках. В углу будущей квартиры, среди груд кирпича и арматуры, их ждал бригадир Саныч – невысокий, жилистый, с лицом, изборожденным морщинами и вечной желвачной жвачкой за щекой. Рядом лежали огромные рулоны серой, колючей массы – стекловата.
- Ну, орлы, прилетели? – хрипло произнес Саныч, не глядя на них, разматывая толстый кабель. - Задача простая – трубы, видите? – он ткнул пальцем в лабиринт толстых и тонких труб, сходящихся в одном углу. - Горячая, холодная. Их надо обмотать ватой, а сверху рубероид, а потом проволокой закрепить. Толщина слоя – сантиметров пять. Не меньше. Понятно?
- Вроде да, – неуверенно сказал Серж.
- “Вроде” – не считается. Понятно? – Саныч повернулся, его маленькие глаза внимательно их оглядели. - Вата кусается. Одежду пропитывает. Чесаться будете как блохастые. Респираторы не снимать – легкие потом выплюнете. Рукавицы – святое. Работайте аккуратно, но быстро. Объем большой.
Он показал пару движений: как разматывать вату, как плотно прижимать ее к трубе, как делать нахлест. Казалось, просто. Потом  махнул рукой и ушел, растворившись в полутьме коридора.
Влад и Серж переглянулись. Натянули грубые брезентовые халаты, надвинули на лоб кепки, застегнули респираторы. Запах резины и пластика ударил в нос. Первый рулон стекловаты был неожиданно тяжелым и упругим.
- Ну, поехали, коллега – усмехнулся Серж, пытаясь поднять рулон.
Они начали. Первые же прикосновения к стекловате стали откровением. Мелкие, невидимые глазу волокна пронзали ткань рукавиц мгновенно. Тысячи микроскопических игл впивались в кожу ладоней, вызывая нестерпимое жжение и зуд. Вата крошилась, осыпалась серой пылью, которая тут же висела в воздухе, проникая даже сквозь респиратор, щипая глаза и горло.
- Черт! Да это же пыточный инструмент! – выругался Серж, срывая рукавицу и пытаясь почесть ладонь. -Только хуже – крошечные иглы вонзились глубже.
- Не чеши! – сквозь респиратор прохрипел Влад, чувствуя, как та же адская колючка расползается по его рукам и шее под воротником халата. - Саныч говорил… терпеть.
Работа продвигалась мучительно медленно. Вата не хотела плотно ложиться на трубы, сползала, расползалась. Руки в толстых рукавицах не слушались, движения были неуклюжими. Они спотыкались в полутьме о строительный мусор. Через час спина ныла от неудобной позы, руки горели огнем, лицо под респиратором было мокрым от пота, который смешивался со стеклянной пылью, превращаясь в едкую пасту. Дыхание в респираторе стало тяжелым, свистящим.
Из темноты коридора донеслись голоса.