Ты - это Я.

клубень – "на счастье" – и они, согнувшись в три погибели под тяжестью добычи, засеменили обратно к станции.
Обратная дорога в электричке была триумфальным шествием. Тяжелый рюкзак стоял между ними, как трофей поверженного дракона. Они перешептывались, кидая на него влажные от предвкушения взгляды. Каждая кочка, от которой рюкзак подпрыгивал, заставляла их вздрагивать: "Картошка не помнется? Не вывалится?" Они уже чувствовали себя не ворами, а добытчиками, кормильцами, героями, вернувшимися с поля битвы с трофеями, способными накормить целый… ну, хотя бы их двоих.
Вечер в общежитии стал апофеозом Операции "К". Рюкзак был опорожнен на середину комнаты – гордый холм землистых бугров. Возник вопрос тары. Решение было найдено в духе студенческой солидарности: соседская кастрюля. Не просто кастрюля, а «гигантский чан», обычно используемый для варки борща на пятерых или стирки особо грязных джинсов. Его вид вселял уважение. Добычу тщательно вымыли под ледяной струей в общей кухне (воды не жалели – она-то пока была бесплатной!), очистили от глазков и подозрительных пятен с истинно научным подходом. Затем – священнодействие: погружение клубней в кипящую пучину. Аромат, поднимавшийся из чрева кастрюли, был божественен. Это был запах победы, запах сытости, запах… ну, просто вареной картошки, но в тот момент он затмевал все благовония Востока.
Пока варилось главное блюдо, был запущен финальный этап операции – "Финансовый Штурм". Карманы, щели дивана, заначка на "самый черный день" (который, собственно, и наступил) – все было подвергнуто тотальному обыску. Цель – банка «Соленой Кильки». Рыбешки в масле или томате были не просто едой, это был «символ роскоши», пиршества, недоступного в обычные дни. Собрав мелочь – настоящую мелочь, липкие пятаки, стертые десятки – они, запыхавшиеся, счастливые, совершили набег на ближайший киоск. Банка кильки была приобретена. Она сияла в руках Сержа, как священный Грааль.
И вот оно – действо. Два килограмма дымящейся, рассыпчатой картошки, вываленные горой на единственный более-менее чистый поднос. Рядом – открытая банка кильки, от которой веяло морем (ну, или заводом рыбных консервов где-нибудь в Калининграде, но это неважно!). Соль. Хлеб, конечно же хлеб – вчерашний, из Столовой «Спасения», но теперь он был не основой рациона, а изысканным аккомпанементом. Они уселись. Посмотрели друг на друга. Улыбнулись. И начался «Королевский Ужин».
Каждый кусок картофеля, обмакнутый в масло из-под кильки или просто посоленный, был гимном гастрономическому блаженству. Килька – деликатесом невероятной тонкости. Хлеб – не необходимостью, а приятным дополнением. Они ели медленно, смакуя, с причмокиванием и вздохами полного удовлетворения. Голод отступил, уступив место теплой, крахмалистой тяжести в желудках и чувству абсолютного, ничем не омраченного счастья. Они были королями в своем закопченном общежитии, повелителями картофельных угодий, триумфаторами Голодных Войн. Соседи, привлеченные запахом, заглядывали с завистью:
- Чё, празднуете?
 – Да так, – важно отвечал Влад, заедая кильку хлебом, – обычный ужин. Операция прошла успешно.
Так закончился этот день. Операция "К" вошла в анналы их личной истории как пример блистательной импровизации, дерзости и умения выживать с юмором. Потом будут другие дни, другие авантюры, возможно, даже появятся деньги. Но тот вечер,  тот королевский ужин,  из краденой картошки, и купленной на последние копейки  кильки,  съеденной в обшарпанной общаге  под треск лампочки без абажура,  –  он останется в памяти,  как символ молодости,  дружбы, и той особой, горьковато-сладкой свободы, которая дается только тогда, когда терять уже нечего, кроме чувства голода.  И когда знаешь, что даже в самой безнадежной ситуации можно отыскать поле, выкопать картошки и устроить себе пир, достойный королей… пусть и королей на час, королей картофельного престола. Ирония судьбы? Возможно. Но ирония, сдобренная таким неподдельным, таким насущным счастьем, что и спустя годы вызывает лишь теплую улыбку и легкое урчание в желудке на уровне подсознания. Ведь это был не просто ужин. Это был «Триумф Жесточайшей Экономии», одержанный с помощью лопаты, рюкзака и банки дешевой соленой рыбешки.
 
 
 
Глава 6.
 
     Дело двигалось к зиме. Влад знал, какие морозы могут быть в Иркутске в декабре-феврале месяце. Серж этого еще недопонимал (всю жизнь прожил в Краснодаре). Влад все чаще заводил разговор о том, что надо, что то предпринимать. Закупать теплую одежду, или перебираться куда ни будь на юг (чтобы вернуться домой , об этом даже и речи не было). Кстати, письма домой Влад  писал регулярно. Писал, что не прошел по конкурсу и решил остаться в Иркутске на год, поработать, походить на курсы подготовки к приемным экзаменам. Врал, что у него все в порядке, все под контролем. Такие же письма писал домой и Серж. Жизнь и  в  самом деле стала потихоньку налаживаться. Им выдали аванс, и  проблема голодной смерти ушла на второй план. Единственная проблема была в том, что зима неуклонно приближалась. Серж к этому относился все так же легкомысленно, и Влад стал серьезно думать о переезде в теплые края. Для этого требовались деньги и не малые. В один из воскресных дней он поехал на рынок и продал все, что  ему  особо не требовалось в данное время. (новые рубашки, галстуки, запасные туфли и.т.д.).  Удалось продать даже чемодан. Оставил себе спортивную сумку,  кожаную куртку, рабочие ботинки, рабочие штаны и кое - что по мелочи, включая  справочник железных дорог. Вскоре, друзья получили общежитие  и Серж окончательно решил остаться в Иркутске, а Влад окончательно решил ехать . Он выбрал город Ташкент. Добраться до этого города  решено было  самым экономным образом, т.е. сначала на электричке, а дальше на товарниках.   И вот этот день настал.  На работе выдали зарплату и Влад без всякого заявления об уходе  (трудовая книжка ему была не нужна, да ее еще, наверное, на него и не завели) на завтра отправился на вокзал.  В спортивной сумке у него лежала буханка хлеба и  бутылка лимонада. Билет на электричку он взял до первой станции за 20 копеек. А  собрался ехать до последней, или пока не высадят. На душе был праздник.
 
      Дело неумолимо двигалось к зиме. За окнами общежития, где ютились Влад и Серж, Иркутск уже примерял осенний наряд, невеселый и влажный. Тополя и липы, еще недавно пылающие золотом и зеленью, теперь стояли понуро, сбрасывая последнюю листву под настойчивым напором ветра с Байкала. Воздух прозрачен и колок, им больно дышать по утрам. Влад, стоя у маленького запотевшего окошка, смотрел, как дым из труб соседних домов стелется низко и густо, будто цепляется за землю, не в силах подняться в ледяную высь. Он знал. Знать – это было мало. Он чувствовал  костями, помнил кожей  те декабрьские, январские, февральские морозы, что в Иркутске не просто холодают, а «выжимают»  жизнь, превращая выдох в ледяную пыль, а улицы – в белые, безмолвные коридоры смерти под сорокаградусным небом. Знание это было тяжким камнем на душе.
Серж, его друг  из теплого Краснодара, где зима – это легкий насморк природы, этого понимать отказывался. Он сидел на почти развалившимся стуле и сосредоточенно чистил свои единственные приличные ботинки ваксой, доставшейся бог весть откуда. На лице – спокойствие, почти благодушие.
— Опять за окном завис? — спросил Серж, не отрываясь от ботинка. — Морозишься, а там ветер. Закрой форточку, дует.
Влад обернулся, его лицо было напряжено.
— Не дует, Серж. Веет. Пока веет. А скоро задует так, что форточка не спасет. Ты хоть представляешь, что такое минус сорок? Это не просто «ой, холодно». Это когда металл к коже прилипает. Когда дыхание замерзает решеткой на шарфе. Когда выйти на пять минут – уже подвиг. И это не день, не два… Месяцы, Серж! Месяцы!
Серж отложил щетку, посмотрел на Влада с легким недоумением.
— Ну, знаешь…. Люди же живут как-то? Миллионы! Не замерзают. У нас есть крыша над головой, работа. Аванс получили – небось, первый раз за два месяца по-человечьи поели. Живот не сосет. А ты опять про морозы. Нашел  о чем переживать. Одежду какую-нибудь стянем, валенки….  Обживемся.
— «Стянем»? — Влад горько усмехнулся, подошел к своей койке, сел на скрипящие пружины. — Ты посмотри на нас, Серж! На что мы похожи? Рабочие штаны, телогрейки, которые на помойке нашли, да эти… — он мотнул головой в сторону Сержа с его ботинками, — единственные «цивильные» ботинки. Где мы «стянем» полушубки, валенки, шапки-ушанки? На одну зарплату? Да мы на хлеб с салом  еле наскребем! И это если повезет, а не сократят.
Он помолчал, глядя на голые, обшарпанные стены общежития. Пахло сыростью, дешевым табаком и чем-то затхлым.
— Надо что-то предпринимать, Серж. Пока не поздно. Либо закупаться – но это фантастика. Либо….  Либо перебираться. Куда-нибудь. Туда, где земля зимой не каменеет. На юг.
Слово «юг» повисло в воздухе. Мысль о возвращении домой, в родной город, который они покинули с такими надеждами, даже не возникала. Это было невозможно. Невыносимо стыдно. Письма домой Влад писал регулярно, аккуратным почерком на дешевых листах из школьной тетради. Писал, что не прошел по конкурсу в местный вуз (полная правда, вот только конкурс этот был лишь в их воображении), что решил остаться в Иркутске на год, поработать (правда), походить на курсы подготовки (чистейшая ложь). «Все в порядке, мам, не волнуйся. Деньги есть, живу нормально. Все под контролем». Каждое слово было ножом, но писать иначе он не мог. Такие же успокаивающие, лживые письма писал домой и Серж. Они создавали параллельную, благополучную реальность для тех, кто ждал их там, в тепле.
Жизнь, правда, налаживалась. Чуть-чуть. Получили аванс – смешные деньги, но хватило на хлеб, картошку, дешевую колбасу и пачку «Беломора». Острая, грызущая живот тоска от постоянного голода отступила, ушла на второй план, уступив место другим, не менее грозным проблемам. Главной, из которых, была неотвратимо приближавшаяся зима. Она чувствовалась во всем: в хрусте первого утреннего  льдка под ногой, в стальном отблеске подмерзших луж, в коротком, жалком дне, который крался по небу, словно вор. Серж, сытый и обнадеженный авансом и относительной стабильностью, продолжал относиться к угрозе с инфантильным легкомыслием. Он болтал о том, как согреются в бараке, о возможной премии, о девчонках из конторы. Его беспечность злила Влада, но уже не удивляла. Краснодарское солнце, видимо, навсегда выжгло в Серже инстинкт самосохранения перед сибирской зимой.
И Влад стал думать всерьез. Думать о бегстве. О теплых краях. О солнце, которое греет, а не слепит ледяным блеском. Мысль о переезде, сначала смутная и пугающая, крепла с каждым днем, с каждым новым порывом студеного ветра. Но для бегства нужны были деньги. И не