Ты - это Я.

малые. Нужен был билет, хоть какой-то запас на первое время. Зарплата уходила на еду и самые необходимые мелочи. Надо было искать ресурсы внутри себя. Вернее, внутри своего скудного имущества.
В одно воскресное утро, когда серое небо едва светлело на востоке, а на земле лежал хрустящий иней, Влад встал раньше всех. Он долго копался в своем углу, вытаскивая вещи, аккуратно сложенные на дне старого чемодана. Новые рубашки, купленные еще дома в предвкушении студенческой жизни – одна в тонкую голубую полоску, другая белоснежная. Два галстука – скромный синий и праздничный, с едва заметным узором. Запасные туфли, почти не ношеные, с блестящими носками. Сам чемодан, добротный, кожзаменитель, с хромированными замками – символ отъезда, надежд. Все это было ему сейчас не просто не нужно – это было опасно. Это был балласт, который мог стоить жизни. Он аккуратно сложил вещи в большую авоську, взвалил чемодан на плечо и, не разбудив Сержа, который сладко посапывал, ушел.
Рынок уже гудел, как разбуженный улей. Пахло дымом, жареными семечками, влажной землей от привезенных овощей, дешевым парфюмом и немытыми телами. Влад нашел относительно свободное место у забора, расстелил кусок старой газеты и стал выкладывать свой товар. Рубашки он развесил на гвозде, торчащем из забора. Туфли поставил рядом. Чемодан открыл, демонстрируя его добротность. Галстуки аккуратно разложил сверху. Он чувствовал себя неловко. Не торговцем. Перебежчиком, продающим прошлое ради будущего.
Торговался он отчаянно, сжав зубы. Каждая копейка была на вес жизни. Голубая рубашка ушла к щеголеватому мужичку, пахнущему самогоном. Белая – к пожилой женщине, видимо, для сына или внука. К синему галстуку приценивался студент, но так и не купил. Праздничный – увел какой-то дед, явно для редких выездов «в люди». Туфли долго мерил угрюмый парень, но в итоге сторговался за полцены. Влад спорил, но взял – лучше хоть что-то, чем ничего. Чемодан купила бойкая бабка-перекупщица, сразу заломив смехотворную цену. Влад, чувствуя, что силы на исходе, согласился. Она тут же сунула его под прилавок, наверное, чтобы перепродать втридорога.
Когда авоська опустела, а в кармане зашуршали мятые купюры,  и звякнула мелочь, Влад почувствовал странную пустоту. И облегчение. Он остался с тем, что было на нем: с поношенной кожаной курткой, грубыми рабочими ботинками, протертыми на коленях штанами. В спортивной сумке из дешевого дерматина, которая теперь заменяла чемодан, лежало немного белья, пара носков, бритвенный станок, потрепанный блокнот и главное сокровище – старый, зачитанный до дыр «Справочник железных дорог СССР». Остальное все было продано. Обменяно на призрачный шанс.
Он купил у старушки на краю рынка кусок еще теплого, душистого хлеба и бутылку шипучки «Буратино». Поел, стоя, опершись о холодный кирпич забора. Хлеб казался невероятно вкусным. Пахло свободой. Деньги в кармане шелестели обещанием.
А потом случилось то, что окончательно развело их пути. Им дали место в общежитии. Не в шикарном, конечно, а в старом, панельном, с длинными темными коридорами, и общим душем на этаже. Но это была своя комната! Пусть на двоих, пусть с побитыми столами и скрипучими кроватями, но своя! С окном, дверью, которую можно закрыть. Серж ликовал.
— Видишь! — кричал он, запрыгивая на свою койку, отчего та жалобно заскрипела. — Говорил же! Обживемся! Теперь точно зиму пересидим! Тепло, сухо! Чего еще надо? Морозы? Пф! Закупоримся, как мишки в берлоге! Ты куда собрался? Оставайся! Ташкент подождет!
Он был искренне счастлив. Обретенное общежитие казалось ему крепостью, дворцом. Влад смотрел на ликующий танец друга, на голые стены комнаты, на маленькое окно, за которым уже кружились первые снежинки. И понимал, что для него это – ловушка. Красивая, уютная, теплая сейчас. Но ловушка. Он видел за окном не снежинки, а предвестников того мороза, который проберется и сюда, в щели старых рам, в тонкие стены. Который, заставит дрожать под одеялом даже в «берлоге». Он чувствовал не тепло батарей, а ледяное дыхание грядущей зимы, сжимающей город в тиски.
— Нет, Серж, — сказал он тихо, но твердо. — Я еду. Окончательно. Ташкент.
Решение созрело и закалилось, как сталь. Оно было единственно верным. Город на юге, где даже зимой +5 – это уже холод. Где солнце. Где нет этого вечного страха перед ледяным адом.
План был прост и бесхитростен, как сама жизнь «зайца». Электричка до первой станции – билет всего 20 копеек. А дальше – товарняки. Теплушки, платформы, сцепки. Деньги, вырученные на рынке и полученная накануне зарплата, были тщательно подсчитаны. Хватит. На хлеб, на воду, на самые необходимые траты в пути. Надежда – единственный багаж.
Влад не стал писать заявление об уходе. Зачем? Трудовая книжка? Она ему была не нужна. Да и сомнительно, чтобы ее вообще завели на временного разнорабочего. Утром, когда Серж еще спал, посапывая под одеялом в тепле их «берлоги», Влад встал. Быстро собрался. В спортивную сумку положил буханку черного хлеба, завернутую в газету, и бутылку желтого лимонада «Тархун». Больше ничего не было. Надел свою кожаную куртку, потрепанную, но еще крепкую. В кармане – паспорт, деньги и тот самый замусоленный справочник железных дорог – его карта к спасению.
Он вышел на улицу. Утро было морозным, хрустальным. Воздух звенел, как тонкое стекло. Снега еще не было, но земля была тверда, как камень, покрытая инеем, искрящимся в косых лучах невысокого солнца. Вокзал встретил его гомоном, гулом прибывающих и отходящих поездов, запахом дыма, мазута и человеческой толчеи. Он купил билет на электричку до станции «Половина» — первая остановка за городом. За 20 копеек. В кармане зашуршали сдачей. Он прошел через турникет, смешавшись с толпой таких же, как он – рабочих, дачников, студентов.
Электричка была старенькой, продуваемой, с жесткими сиденьями. Влад сел у окна. Сумка с хлебом и лимонадом стояла у ног. Он смотрел, как проплывают за окном последние пригородные домики Иркутска, заборы, пожелтевшие поля, редкие перелески. Город оставался позади. Вместе с Сержем, с бараком, с общежитием-ловушкой, с гнетущим страхом перед надвигающейся белой смертью. Он не знал, что ждет его в Ташкенте. Не знал, как далеко уедет на этой электричке – может, до последней станции, а может, только до первой, если погонят. Не знал, сколько ночей придется провести под открытым небом в теплушке товарняка. Знание придет. Потом.
Сейчас же, глядя на убегающие рельсы, на бескрайнюю, холодную, но такую прекрасную в своей суровой свободе сибирскую землю, Влад чувствовал одно: на душе был праздник. Трудный, выстраданный, купленный ценой проданных рубашек и лживых писем, но – праздник. Праздник бегства к солнцу. Праздник начавшегося пути. Он положил руку на сумку, где лежал хлеб его свободы, и глубоко вдохнул колючий воздух дороги.
 
 
Глава 7.
 
      В электричке Влад выбрал место в середине поезда и в середине вагона. Чем дольше до него будут идти контролёры, тем дальше он уедет. Свободных мест было достаточно, и Влад пристроился у окна. Сначала было интересно, но потом его стали больше интересовать пассажиры. Было много молодежи, но и старших тоже хватало. На одной из остановок в вагон зашли два пожилых инвалида. Один без руки, другой без ноги. Скорей всего это были инвалиды войны, потому что у обоих на пиджаках как то криво и некрасиво висели медали. Влад невольно сравнил их со своим отцом. Его отец, Григорий Гаврилович, капитан запаса, иногда по праздникам тоже одевал ордена и медали, но только по праздникам. И о войне не любил рассказывать. Влад со старшим братом  Александром не раз пытались разговорить его о войне, но это было бесполезно. Только один раз, на 9 мая, когда за праздничным столом сидел их сосед , тоже участник войны они с братом из другой комнаты услышали несколько  военных эпизодов  из уст отца. Влад их запомнил на всю жизнь.  Отец попал в армию ещё до начала ВОВ. В первые дни войны он прошел ускоренные курсы командиров танка и был направлен в танковый полк в Манчжурию, на границу с  Китаем, оккупированную тогда японцами. Как он не просился на западный фронт, его не пустили. Кто то должен был охранять границу. И вот 9 августа 1945 года  началась и его война. На тот момент он был командиром танкового взвода разведчиков, состоящего из трёх танков. На погонах блестели по две маленьких звёздочки. Лейтенант. А теперь с его слов:  Накануне, к нам приезжал генерал и сказал, что если мы завтра будем на той сопке, то каждый получит героя Советского Союза. Мой взвод к вечеру был не только на той сопке, но и дальше на соседней. Впереди на первом танке ехал мой заместитель Яшка. Первого японца мы встретили уже ближе к вечеру.  Их было двое и они сопровождали целую колонну пленных китайцев. Когда японцы увидели советские танки, они сделали  харакири, т.е. перерезали себе горло.  Мы остановились, вылезли из машин и не знали, что делать дальше. Один из японцев был ещё жив и я приказал Яшке прикончить его, чтоб не мучился . Яшка достал пистолет и дрожащей рукой выстрелил японцу в спину. Китайцам сказали расходится и поехали дальше. Через некоторое время Яшка сообщил по рации, что видит впереди небольшой домик с японцами. Я подъехал, и мы залпом ударили по нему. Один из снарядов, как оказалось потом, залетел в окно и попал прямо в  пирамиду оружия. Когда мы подъехал, японцы , кто остался в живых, нырнули в подпол. Мы стали их вытаскивать за ноги, но они все оказались с перерезанными горлами. Вот так и закончился наш первый день войны. Героев нам, конечно, не дали.
 
  Влад пристроился у окна, откинув голову на прохладное стекло. За окном мелькали поля, редкие перелески, дачные домики с покосившимися заборами. Солнце только недавно взошло, окрашивая вагон в теплые, почти медовые тона.  
Электричка шла неспешно, и чем дольше ехали, тем сильнее Влада охватывала странная смесь умиротворения и тревоги. Он выбрал место в середине поезда и в середине вагона — так контролёры добирались дольше всего. Можно было спокойно смотреть в окно, думать о своём.  
Свободных мест было достаточно, но постепенно вагон заполнялся. Молодёжь с гитарами, усталые рабочие, бабушки с авоськами — все сливались в один шумный поток. Влад ловил обрывки разговоров, улыбался чьим-то шуткам, но сам оставался в стороне.  
На одной из станций в вагон вошли двое.  
Сначала Влад услышал скрип протеза, потом увидел их: двое пожилых мужчин, один — с пустым рукавом, закатанным у плеча, второй — опирался на палку, его правая нога неестественно выворачивалась при каждом шаге. На пиджаках у обоих висели медали, но не парадным строем, а как попало — будто их прицепили второпях.  
— Садись тут, — хрипло сказал однорукий, указывая на свободное место.  
Безногий кивнул, тяжело опускаясь на сиденье.  
— Спасибо, Петрович. А то нога сегодня