Произведение «Семь дней (роман). Глава 4» автора Андрей Мальков - Литературный сайт Fabulae (страница 7 из 8)

Так в неё вроде, говорят, и так дважды не войти?
— Так то про реку говорят. Но если ты поразмыслишь трезвым умом, ага, давай ещё по глоточку, так вот, если ты поразмыслишь… умом, то поймёшь, что большинство людей не в реке сидит, а в болоте. Его так и называют — житейское болото, а в болото сколько ни заходи, оно всё равно болото, во все времена одинаковое. Да и выйти-то из него как? Оно же болото, засасывает, один раз попал —и всё! Крышка, поминай как звали.
— Ну и что делать? Людям что делать?
— Если мы с тобой в этих терминах обсуждаем обще… человеческую проблематику, то надо вспомнить, откуда болото берётся, помнишь?
Сергей вспомнил картинку из школьного учебника природоведения, а может, какой-нибудь ботаники с географией, там озеро зарастало травой и превращалось в болото.
— Из озера?
— Не всегда, но нам подойдёт, — кивнул Петрович. — Так и у человеков: в молодости-то чистая водичка, потом уже в болото превращается.
— И что?
— Чистить озерцо своё, не допускать, чтоб заросло вконец. Большинству, Серёж, река не нужна. Река — это постоянные изменения. Что там за следующим поворотом ждёт, а вдруг неприятности какие? Когда на теплоходе круизном плывёшь — это красиво, а в жизни озерцо, прудик, болотце спокойнее и надёжнее. Всегда понятно, что будет сегодня, завтра, через год. Каждую жабу в лицо знаешь, а она — тебя. Люди же стремятся к стабильности и спокойствию, согласен?
— Может быть, а это плохо?
— Кому как, а вот ты, Сергей, где хочешь жизнь свою прожить — в реке или в болоте? — Петрович хитро посмотрел на Сергея.
— Ну я же согласился на лечение. Вот, бьёт меня тут о скалы, — Сергей махнул рукой с надкусанным куском вяленой горбуши в сторону пыточной.
— Вот, на то Лина и рассчитывает, — Петрович многозначительно ткнул указательным пальцем в потолок, а затем приложил его к губам, делая знак, что дальше говорить не стоит.
— Ну а если человек не хочет ни в озере, ни в болоте, то как ему оттуда вылезти? Что делать? — не унимался с расспросами Сергей.
— Что делать? Ждать ему надо! Сидеть и ждать. Каждому человеку дается шанс, но когда он наконец выпадет — очень надо постараться.
— А как понять, что это шанс, на нём ведь не написано?
— Да что тут понимать? Шанс — это когда у человека появляется время. Время подумать, время почувствовать, что с ним происходит, ну или не происходит. Шанс — это и есть время. У обычного человека времени нет совсем, вот даже столечко нет, — Петрович сложил пальцы в щепотку и показал Сергею. — Тю-тю у него времени. По-разному этот шанс приходит: кому-то, ну вот как тебе, добрый ангел бумажку с телефоном в руку сунет, а кому-то кирпич на голову упадёт и он в больнице окажется. Вот лежи и думай, что с тобой не так и почему этот кирпич именно тебе и именно сегодня на эту голову упал.
— А, это как у Булгакова — кирпич никому просто так на голову не падает.
— Булгаков во был! — Петрович показал большой палец. — Он же всё открытым текстом людям написал, да только люди смотрят в книгу, а видят что?
— Фигу? — спросил Сергей.
— Её родную и видят, потому что думать не хотят. Вот ты поставь сто человек, которые этого Мастера с этой Маргаритой читали, и спроси у них, кто в этой книге главный герой? Тебе почти все ответят — Мастер. Спроси, кто положительные герои? Тебе все скажут Мастер и Маргарита.
— Разве не так? — спросил Сергей.
— Не так. Главный герой там Иван Бездомный, поэт который. А Мастер с Ритой, это лентяи и прелюбодейщики — отрицательные персонажи, потому они все у Булгакова умерли. Вместе с интеллектуалом Берлиозом, у которого знаний в голове было много, а понять, с кем он на Патриарших столкнулся, ума не хватило. Бездомный же вроде простачок, но у него этого ума достало, потому и выжил. Я тебе, Сергей, скажу, что излишек знаний — это такая же беда для человека, как и недостаток. Умственно недостаточных и умственно избыточных надо в одних заведениях содержать, для баланса.
— Ромео и Джульетта, по-твоему, тоже прелюбодейщики?
— Само собой. «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте». Пе-чаль-не-е! Нет, четыре сотни лет народу вдалбливают, что это образец чего-то там какого-то этакого.
— Это образец любви, самопожертвования.
— Это образец юношеской похоти, глупости и безответственности.
— Ладно, — сказал Сергей. — Эти иконы романтизма у тебя не в почёте. А граф Рязанов с его Кончитой?
— Вот ты сейчас такого персонажа помянул, что впору перекреститься. Я эту историю не по рассказам знаю. Он зачем, по-твоему, за моря-то рванул?
— Ну как, сердечные страдания, глаза его какие-то преследовали, карие вроде.
— Да уж, веская причина! Глаза его действительно преследовали, только не карие, а чёрные, из дуэльных пистолетов эти глаза выглядывали. Стольким в Петербурге рога наставил, что когда совсем жареным запахло, император его и сплавил куда подальше. Шансов, что доплывет, было мало, но всё ж-таки доплыл похотливец и тут же снова за своё принялся. У тебя дети есть?
— Сын, — сказал Сергей
— Хорошо, пусть сын. А представь, что у тебя дочь, можешь представить? — Сергей кивнул, под хмелем медовухи представить он мог всё что угодно. — И вот представь, растишь ты свою кровиночку, воспитываешь, балуешь немного. Жениха подобрали из какого-нибудь уважаемого рода, с которым не прочь бы породниться, капиталы там объединить. Уже и помолвка состоялась, свадьба назначена, дети будут, внуки, наследники, что важно. На последнем слове Петрович сделал ударение и вновь поднял вверх указательный палец.
— Тут приплывает какой-то старый пень из неизвестно какой страны, всё это рушит, совращает твою дочь, даже женится на ней, исключительно, чтобы горячие испанские парни не прирезали его тёмной сан… сан фран-цисс-ик-ой ночью, живёт некоторое время, а потом собирается и уезжает. Представил? Если бы у него была великая любовь, как о них в песнях пели, он бы остался с ней или забрал с собой. Но нет, он просто уезжает — и всё, ещё и по дороге умирает. Пар спустить в портовом борделе ему, видите ли, благородство не позволяло, из местной знати женщину подавай. Девка опозорена, кому она там теперь нужна? Это же испанские католики, пуритане до самых пят! Вот она сидит и молчит, а что тут скажешь? Молчит не потому, что она кого-то как-то по особенному любит, а потому что с ней никто не разговаривает. Умирает в старости и в одиночестве. Вот вся любовь. Пять минут дурной радости — жизнь псу под хвост. Ещё про них лет через двести песни сочинят, спектакль поставят, билеты продавать будут. Ты бы хотел своей дочери такой великой алилуйи?
Сергей поразмыслил немного и мотнул головой:
— Нет, не хочу. Я такого зятя плетьми бы со двора погнал. Ещё из пушки вслед пальнул, чтоб не возвращался никогда. Или в инквизицию бы сдал, испанскую, чтоб от него на Земле только углеродный след остался.
— Хорошая идея! — Петрович протянул Сергею руку и мужчины обменялись важным рукопожатием.
Так они за разговорами засиделись до полуночи. Хорошая баня — это место, где можно обсуждать любые темы от банального кто, с кем и сколько, до переписки Троцкого с этим, как его… Каутским.
Впервые Сергей возвращался из бани хоть и не на твёрдых, но всё-таки на собственных ногах. Прогресс в лечении был налицо. Петрович проводил Сергея до дома, на крыльце они молча в десятый раз за вечер пожали друг другу руки. Петрович пожелал Сергею успехов в гонянии пиявок и добрых снов. Развернулся и ушёл, насвистывая что-то неразборчивое, но весёлое.
Сергей же, войдя в домик, первым делом прошёл на кухню. Потихоньку наступало лёгкое похмелье, хотелось пить. На кухне горел свет, на столе стоял большой кувшин с морсом, а под ним прижатой за уголок лежала записка, на которой Лининым почерком было написано: «С лёгким паром! Добрых снов!», а под буквами был нарисован свернувшийся калачиком спящий котёнок.
Спать Сергею не хотелось. Он взял ручку и под котёнком написал большими, печатными буквами «СПАСИБО!!!» Взял стакан морса и снова вышел на улицу. Включил свет на террасе, сел в кресло. Стал слушать капель. Погода налаживалась, ощутимо потеплело, и тёплый влажный воздух топил никому не нужный в это время года