I
Бал у Шереметевых был не просто светским событием — он был тщательно срежиссированным спектаклем, последним актом уходящей зимы 1903 года, и Петербург, казалось, играл в нем главную роль со всем своим надменным, усталым блеском. Особняк на Английской набережной горел огнями так яростно, что, глядя на него из темноты, можно было ослепнуть. Каждый из его бесчисленных окон был похож на раскаленную докрасна щепотку золота, брошенную в черную ледяную воду Невы. От парадного подъезда, куда беспрестанно подкатывали кареты и редкие еще, вызывающе громкие автомобили, тянулась алая ковровая дорожка, уже припорошенная легким снежком, словно сама природа пыталась деликатно смягчить эту демонстрацию роскоши.
Внутри же мир был разделен на три стихии. Первая — звук. Он обрушивался на каждого входящего плотной, почти осязаемой волной: томный, сладостно-затяжной вальс из модной новой оперы, исполняемый струнным оркестром на хорах; серебристый, нервный перезвон сотен хрустальных бокалов; многоголосый гул бесед — от сдержанно-делового баса сановников до птичьего щебетания молодых девиц; шелест и скольжение десятков пар ног по идеально натертому дубовому паркету. Вторая стихия — свет. Он дрожал в хрустальных подвесках люстр, мерцал в позолоте лепнины, отражался в высоких, от пола до потолка, венецианских зеркалах, умножая и без того бесчисленное общество до размеров целой страны, одетой в шелка и мундиры. И третья — запах. Сложный, многослойный, как и все здесь: дорогие парижские духи «L. T. Piver» и «Guerlain» на дамских запястьях, смешанные с резковатой нотой мужского одеколона; воск от тысяч горящих свечей; легкий флер пудры и фиксатуара для волос; и под всем этим — неистребимый запах теплых человеческих тел, приправленный древней, едва уловимой пылью старинных портьер и тревогой нового, еще не осмысленного века, который уже стучался в эти богатые двери.
В одной из гостиных, отведенных под дамские будуары для поправки туалетов, у большого овального зеркала в резной золочёной раме стояла княжна Вера Оболенская. Комната была тихим островком в океане бала, здесь царил полумрак, и лишь несколько свечей в канделябре мягко освещали стены, обитые нежно-голубым шелком. Вера не поправляла прическу. Она просто стояла и смотрела на свое отражение, как будто видя его впервые. На неё смотрела девушка в ослепительном бальном платье цвета слоновой кости. Платье было шедевром портних из модного дома на Большой Морской: узкий, облегающий лиф, расшитый мелким жемчугом и серебряными нитями, образующими причудливые геометрические узоры — модерн в его сдержанном, русском воплощении; юбка, ниспадающая мягкими складками, с небольшим, но модным шлейфом. Изящные плечи и руки до локтей были прикрыты тюлем того же оттенка, отчего кожа казалась фарфоровой, почти неживой. Темные, цвета воронова крыла волосы были убраны в высокую, сложную прическу, которую ее горничная, Маша, создавала больше часа, вплетая туда нитку идеально подобранного речного жемчуга и маленькую диадему в виде серебряных листьев — фамильную драгоценность, которую выдавали девицам на выданье для особых случаев.
Но лицо, обрамленное этой великолепной оправой, было слишком серьезным для девятнадцати лет. Большие, тёмно-карие глаза смотрели не с ожидаемым блеском, а с тихим, глубоким вопрошанием. Губы, слегка подкрашенные розовой помадой, были плотно сжаты. Она была похожа на прекрасную, очень дорогую куклу, которую только что достали из коробки, завели, и теперь она, исполнив свой танец, замерла в ожидании, пока ее снова не спрячут в темноту.
«Княжна Вера Оболенская, — мысленно, по слогам, проговорила она, глядя в глаза своему отражению. — Невеста князя Дмитрия Владимировича Шереметева. Будущая хозяйка Шереметевского дома. Идеальная партия».
Слова звучали в голове как приговор, оглашённый в изысканной, безупречной форме. Помолвка, о которой было объявлено прошлой осенью, не стала для нее неожиданностью. Это была не стрела Амура, а тщательный дипломатический акт, результат месяцев переговоров между ее отцом, князем Андреем Петровичем, и отцом Дмитрия, влиятельным сановником и владельцем огромных земель на юге. Слились угодья, дополнили друг друга политические связи, укрепилось финансовое положение. Судьбы двух древних родов были скреплены с той же неумолимостью, с какой архитектор скрепляет камни фундамента. Все было продумано, взвешено, одобрено. Все, кроме одного крошечного, неучтённого фактора — ее собственного, глупого, непокорного сердца, которое в этот вечер билось не от волнения, а от странной, давящей тоски. Оно стучало где-то глубоко внутри, под тяжелым шелком и жемчугом, словно прося выпустить его на волю, из этой красивой, золоченой клетки.
Дмитрий был… безупречен. Это слово подходило к нему лучше всех. В свои двадцать восемь — капитан лейб-гвардии Преображенского полка, красавец с холодными голубыми глазами и безукоризненными чертами лица, отличный танцор, остроумный собеседник, когда хотел, и обладатель того самого «шарма», о котором с придыханием говорили все барышни и их маменьки. Он был таким, каким и должен быть муж из их круга. И именно в этом «должен» для Веры крылась ледяная, бездонная пустота. Он видел в ней не Веру, а княжну Оболенскую, будущую княгиню Шереметеву, мать своих наследников, украшение своего дома. И она, увы, начинала понимать, что в его мире, мире строгих правил, чести мундира и неписаных законов света, этого было более чем достаточно.
Шорох шелка за спиной заставил ее вздрогнуть. В зеркале, рядом с ее бледным лицом, появилось другое — утонченное, сдержанное, с гладко зачёсанными темными волосами с проседью и внимательными, все видящими глазами. Княгиня Софья Михайловна Оболенская.
— Вера, душа моя, ты здесь прячешься? — Голос матери был ровным, мелодичным, но в нем не было ни капли тепла. Он звучал, как тихая, но четкая команда. — Тебя уже ищут. Дмитрий Владимирович и княгиня Шереметева желают представить тебя их родственнице из Москвы. Императрица, говорят, благосклонно отозвалась о вашем союзе. Это очень важно.
Вера не оборачивалась. Она видела, как в отражении мать подошла вплотную и тонкими, холодными пальцами поправила жемчужную нить в ее волосах, затем легонько коснулась плеча, будто проверяя прочность материала.
— Я просто… перевела дух, мама. Там так душно.
— Девушка твоего положения, милая, дышит в танце, а не в уединении, — отчеканила Софья Михайловна, и ее губы сложились в нечто, отдаленно напоминающее улыбку, но не достигавшее глаз. — Твой жених — лучшая партия в Петербурге, если не во всей России. Весь свет смотрит на вас в этот вечер. Не позволяй своей… склонности к мечтательности и уединению испортить впечатление. Улыбайся. Ты должна сиять. Это твоя обязанность.
Последнее слово повисло в воздухе будуара. «Обязанность». Оно было тяжелее любой диадемы. Вера почувствовала, как по спине пробегает холодок, несмотря на тепло комнаты. Она медленно кивнула, все еще глядя в зеркало, в глаза матери.
— Хорошо, мама. Сейчас.
— И поправь румяна. Ты слишком бледна. Выглядишь уставшей.
Когда мать вышла, Вера взяла со столика крошечную фарфоровую палетку, но так и не открыла ее. Вместо этого она снова уставилась на свое отражение. «Улыбайся», — приказала себе мысленно. Уголки ее губ дрогнули, приподнялись, создав на лице аккуратную, пустую маску, за которой можно было спрятать все что угодно. Маска послушной, счастливой невесты. Она надела ее, как надевала жемчуг. Теперь можно было выходить.
Возвращение в бальную залу было подобно погружению в кипящий котел. Волна тепла, света и гула обрушилась на нее с новой силой. И почти сразу же, как по волшебству, сквозь толпу к ней направился Дмитрий. Он шел легко, уверенно, его гвардейский мундир, расшитый золотом, сидел на нем безукоризненно, отражая блики люстр. Он был олицетворением силы и порядка.
— Я уже начал волноваться, княжна, — произнес он, склоняясь в лёгком, изящном поклоне и беря ее руку. Его губы коснулись ее перчатки — сухой, холодный, церемонный поцелуй. — Без вас зала как будто потускнела.
— Вы слишком любезны, князь. Я просто отлучилась на минутку.
— Надеюсь, не из-за недомогания? — В его голосе прозвучала вежливая, предписанная этикетом забота, но не беспокойство.
— Нет, все в порядке.
— В таком случае, разрешите пригласить вас пройти к моим родителям. Прибыла тетушка из Москвы, княгиня Анна Федоровна, она горит желанием познакомиться с моей прекрасной невестой.
Его рука легла под её локоть — твердо, уверенно, с безошибочным чувством собственности. Они двинулись сквозь толпу, и Вера чувствовала на себе десятки взглядов: оценивающих, завистливых, одобрительных. Они были уже не просто Вера и Дмитрий, они были «парой», общественным достоянием, живой иллюстрацией к понятию «блестящая партия».
Родители Дмитрия стояли у огромного камина из каррарского мрамора, где пылали толстые березовые поленья. Княгиня Шереметева, Елизавета Петровна, была женщиной внушительной красоты и такого же внушительного высокомерия. Её платье из тёмно-бордового бархата, отделанное соболем, казалось, поглощало окружающий свет. Она окинула Веру взглядом, который мог бы сбить цену на аукционе или заставить замолчать не в меру разговорчивого чиновника.
— А, вот и наша княжна, — произнесла она, обращаясь не к Вере, а к своей сестре, дородной даме в лиловом. — Анна, посмотри. Вера Андреевна Оболенская. Я писала тебе. Цвет лица, как видишь, хороший, свежий. Глаза умные. И сложена хорошо, бёдра широкие — для родов это важно.
[justify]Вера почувствовала, как по ее щекам разливается горячий, унизительный румянец. Ее обсуждали, как породистую кобылу. Она опустила глаза, сжимая веер в перчатках так, что