— Я понимаю, — тихо сказала она.
— Прекрасно. Тогда мне остается лишь пожелать вам хороших дней в мое отсутствие. Матушка, возможно, пригласит вас для обсуждения деталей к субботнему обеду. Будьте любезны и внимательны к ее пожеланиям.
— Конечно.
Он взял фуражку, сделал четкий, отточенный поклон.
— До свидания, Вера Андреевна.
— Счастливого пути, Дмитрий Владимирович.
Он вышел, не оглядываясь. Через минуту Вера услышала скрип полозьев и стук копыт, удаляющиеся по набережной. Он уехал. Три дня. Она была свободна от его пристального взгляда. Но не от его мира. Его мир оставался здесь, в этих стенах, в лице его матери, в ожиданиях ее собственной семьи.
Вернувшись в свою комнату, Вера не стала делать глупый творожный компресс. Вместо этого она приказала Маше принести ее письменный набор и заперлась. Она должна была что-то сделать. Мысль о том, чтобы просто ждать, покорно выполняя предписания, была невыносима. Воспоминание о вчерашней встрече горело в ней, как тлеющий уголь, который нужно раздуть, иначе он погаснет, оставив лишь горстку холодного пепла сожаления.
Она взяла лист плотной, кремовой бумаги с монограммой «В.О.» и на мгновение замерла. Что она может написать? Кому? У неё даже адреса нет. Но она помнила его имя. Александр Игнатьевич Ковальский. Инженер. Ищущий инвестиций для своего двигателя. В Петербурге, полном слухов и связей, найти человека, особенно человека дела, не так уж невозможно. Но сделать это открыто? Немыслимо.
И тогда ее осенило. Она положила чистый лист перед собой и начала писать. Но не письмо. Она начала записывать все, что помнила об их разговоре. Слово в слово, насколько это было возможно. «Хочу построить машину... двигаться вперед по законам физики...» Она записала его иронию по поводу бала, его презрение к статус-кво. Писала быстро, почти не задумываясь, боясь упустить хоть малейшую деталь. Когда закончила, несколько исписанных листов лежали перед ней. Это был документ. Доказательство того, что тот разговор был не сном, а реальностью. И пока эти листы существуют, существует и связь с тем другим миром.
Но что дальше? Сжечь? Спрятать? Нет. Нужно было действие. Нужен был следующий шаг. И она знала, кто может ей помочь. Не прямо, конечно. Но косвенно.
— Маша, — позвала она, аккуратно складывая исписанные листы.
Горничная вошла.
— Барышня?
— Я... мне нужно кое-что из города. Кое-что особенное. Не могу послать лакея, он все переврет.
Маша смотрела на нее с тихим, преданным ожиданием. Вера знала, что может доверять Маше. Та была с ней с детства, хранила ее девичьи секреты, покрывала мелкие провинности.
— Что прикажете, барышня?
— Ты знаешь магазин «Проводник» на Садовой? Там продают оптику, научные приборы... и книги.
— Слыхала, — осторожно сказала Маша.
— Мне нужны... журналы. Технические. Про машины, про двигатели. И... карта города. Подробная. С обозначением всех районов, в том числе заводских. И адресная книга. Самая последняя.
Лицо Маши выразило крайнее изумление.
— Барышня, да зачем вам такое? Это же...
— Это мне нужно, — перебила Вера твердо. Больше, чем когда-либо. — И это должен быть наш секрет, Маша. Большой секрет. Ты понимаешь?
В глазах горничной мелькнул страх, но затем — решимость. Она кивнула.
— Понимаю, барышня. Как и когда?
— Сегодня же. Скажешь, что идешь за нитками для моей вышивки. Деньги возьми из моей шкатулки. И, Маша... будь осторожна. Если тебя кто спросит...
— Я скажу, что ищу книгу по французской вышивке для барышни, — быстро сообразила Маша. — А в «Проводнике» ее будто бы рекомендовали.
Вера слабо улыбнулась. Она была права, доверяя Маше.
— Идеально. Ступай.
Оставшись одна, Вера подошла к окну. Солнце уже поднялось выше, превратив снег в ослепительное, слепое поле. Где-то там, за этим белым сиянием аристократических кварталов, лежал другой Петербург — серый, дымный, полный грохота и копоти. Город заводов, мастерских, рабочих окраин. Город, где жил и работал Александр Ковальский. У нее не было плана. Было лишь жгучее, необъяснимое желание — узнать. Узнать о мире, который он представлял. Узнать о нем самом. Может быть, найти в адресной книге... Хотя она понимала всю фантастичность этой затеи. Но она должна была попробовать. Хотя бы попробовать.
Ей казалось, что с момента вчерашней встречи в нее вселился дух неповиновения. Медленный, осторожный, но уже неудержимый. Она больше не могла быть просто княжной Верой, невестой князя Дмитрия. Она стала Верой, которая говорит с инженерами на морозе. И эта новая часть ее личности требовала пищи, действия, даже если это действие было крошечным и тайным, как первая трещина в ледяном панцире Невы. Она смотрела на свои руки, лежавшие на подоконнике. Руки, которые должны были умело держать веер и бальную сумочку. Теперь они жаждали держать что-то иное. Карту. Журнал. Может быть, даже... чертеж.
Вдали, на реке, пронзительно и властно прокричал пароход. Звук был грубым, настоящим. И Вера, впервые в жизни, почувствовала, что этот крик зовет не кого-то другого. Он зовет ее.
V
Петербургский день, последовавший за балом, разворачивался за окнами особняка Шереметевых с ледяной, неспешной помпой, словно сама зима была церемониймейстером. Воздух, еще утренний, колючий и прозрачный, постепенно наполнялся дымом из тысяч труб, теряя свою алмазную хрустальность и становясь сероватым, унылым. Солнце, беспомощно низкое, бросало на сугробы и фасады длинные, синие тени, не в силах их растопить. Внутри же дома царила особая, послепраздничная тишина — не мирная, а уставшая, выжатая, как лимон после того, как из него выжали сок для пунша. Прислуга двигалась на цыпочках, приглушенно переговариваясь, убирая последние следы вчерашнего великолепия: выносили переполненные пепельницы, снимали с люстр опавшие украшения, вытирали пыль с мебели, на которой отпечатались следы многочисленных гостей.
Вера сидела в будуаре, формально занимаясь вышивкой. Перед ней на пяльцах был натянут кусок голубого шелка, и она механически, бездумно втыкала в него серебряную нить, создавая абстрактный узор, лишенный смысла и радости. Вышивка была одним из тех «тихих занятий», которые считались приличными для девушки ее круга. Она успокаивала нервы, демонстрировала терпение и аккуратность, заполняла часы между более важными событиями — визитами, прогулками, балами. Но сегодня игла казалась Вере орудием пытки. Каждый стежок был напоминанием о крошечности, искусственности того мирка, в котором она была заключена. Она вышивала облако на небе, которого никогда по-настоящему не видела, потому что даже глядя в окно, она видела не небо, а лишь его узкий, окаймленный рамой кусочек, подходящий для обрамления картины под названием «Жизнь княжны».
Её мысли, однако, не сидели в заточении. Они были далеко, в странном, неведомом пространстве между воспоминанием и фантазией. Она снова и снова прокручивала в голове миг на террасе, как кинематографическую ленту, пытаясь извлечь из нее новые детали. Не только слова, но и оттенки: легкая дрожь в его руке, когда он снимал кепку (от холода? от волнения?), точный изгиб бровей, когда он усмехался, звук его дыхания, превращающегося в белое облачко на морозном воздухе. Она пыталась представить, где он сейчас. Сидит ли он в какой-нибудь закопченной мастерской, склонившись над столом, уставленным странными инструментами? Спорит ли с каким-нибудь таким же, как он, одержимым механикой чудаком? Или, быть может, снова обивает пороги богатых домов, пытаясь всучить свои чертежи глухим к прогрессу сановникам? Последняя мысль вызывала в ней приступ странной, почти материнской ярости. Как они смеют? Как смеют эти самодовольные, сытые люди в своих теплых кабинетах не видеть будущего, которое этот человек несет в своих замасленных руках?
Она положила вышивку и подошла к небольшому секретеру из красного дерева. Достав ключик из потайного кармана одежды, она открыла секретный ящичек. Там, под несколькими безделушками и засохшими цветами из прошлогоднего гербария, лежали те самые исписанные листы — протокол ее ночного бунта. Она достала их, развернула, пробежала глазами по строчкам. Ее собственный почерк, обычно такой ровный и аккуратный, здесь был нервным, порывистым, с резкими росчерками и кляксами. Это был почерк другой Веры. Той, что существовала пять минут на морозе. Перечитывая свои записи, она снова почувствовала тот же холодок возбуждения на коже.
Но что дальше? Листы бумаги были лишь тенью события. Они не были мостом в другой мир. Мост нужно было строить. И первым шагом была информация.
Ожидание возвращения Маши растянулось в вечность. Каждый скрип половицы в коридоре, каждый отдаленный звук голоса заставлял Веру вздрагивать и прислушиваться: не она ли? Ей приходилось сдерживать себя, чтобы не выглядывать в коридор каждые пять минут. Ее нервозность заметила даже вошедшая с очередным распоряжением княгиня Софья Михайловна.
— Что с тобой, Вера? Ты вся на иголках. Сидишь не в духе, отвлекаешься. Это от недостатка сна. После обеда приляг.
— Спасибо, мама, я попробую.
[justify]Наконец, ближе к полудню, Маша бесшумно вошла в