— Барышня, — прошептала она, закрыв за собой дверь и повернув ключ в замке. — Я... я все сделала, как вы велели.
Она поставила саквояж на стол и с каким-то торжественным, почти мистическим трепетом расстегнула застежки. Внутри лежали не нитки для вышивки. Там был сверток, аккуратно перевязанный бечевкой. Маша развязала его, и Вера увидела несколько журналов с невзрачными обложками: «Технический сборник», «Вестник промышленности», «Инженер». Рядом — большая, сложенная в несколько раз карта Петербурга в твердой папке и толстая книга в темно-зеленом переплете с золотым тиснением: «Всеобщий адрес-календарь Санкт-Петербурга на 1903 год. Часть III. Городские учреждения, торговые и промышленные заведения».
Вера прикоснулась к грубой бумаге журнала, как к священной реликвии. Запах был непривычным: дешевая типографская краска, немного пыли, что-то химическое. Ничего общего с ароматом французских романов или глянцевых модных журналов, которые обычно лежали на ее столе.
— Маша... Ты молодец. Большое тебе спасибо. Никто не заподозрил?
— В магазине «Проводник» господин приказчик спросил, для кого такие книги. Я сказала, что для молодого барина, студента Технологического института, брата моей барышни, который просил купить... Он даже посоветовал пару журналов, самые, говорит, передовые. Вот эти, — Маша указала на «Технический сборник». — И карту самую подробную, с новыми районами за Обводным каналом, дал. А адресную книгу... ее пришлось в конторе справочной покупать, отдельно. Я сказала, что наша барышня пишет сочинение о благотворительных заведениях и нужны адреса.
Вера смотрела на горничную с восхищением и благодарностью. Эта простая девушка, выросшая в деревне и обученная лишь скромным навыкам службы, проявила такую изворотливость и преданность, какие редко встретишь среди самого изощренного света.
— Маша, я никогда этого не забуду.
— Да что вы, барышня... Только... — Маша понизила голос до шепота, — только будьте осторожны. Я не понимаю, зачем вам все это, но... я чувствую, дело нешуточное. Если княгиня матушка найдет...
— Она не найдет, — твердо сказала Вера, хотя сердце ее сжалось от страха. — Мы будем осторожны. Эти вещи нужно спрятать. Надежнее всего... в старом сундуке с зимними вещами на антресолях. Туда мама никогда не заглядывает, этим занимаешься ты.
— Поняла, барышня. Я все устрою.
Пока Маша прятала драгоценную добычу, Вера осталась с одним журналом, который не удержалась и оставила у себя. «Технический сборник». Она открыла его на первой попавшейся странице. Перед ней предстали колонки сухого, плотного текста, пестрящего странными терминами: «коэффициент полезного действия», «рабочий объем цилиндра», «карбюратор», «система зажигания». Были схемы — чертежи каких-то агрегатов с разрезами, стрелками, цифрами. Все это было абсолютно непонятно. Но было и гипнотически притягательно. Это был язык. Язык того другого мира. И она, Вера Оболенская, держала в руках его разговорник.
Она начала читать статью, посвященную проблемам смазки в быстроходных двигателях. Слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл, но она упрямо вглядывалась в них, как в зашифрованное послание. Постепенно, сквозь чащу терминов, начали проступать контуры мысли. Речь шла о трении, о тепле, о том, как сделать, чтобы детали, движущиеся с огромной скоростью, не разрушили друг друга. Это была борьба. Борьба с самой материей, с ее грубыми, несовершенными свойствами. И люди, подобные Александру Ковальскому, вели эту борьбу не на шпагах и не в дворцовых интригах, а с помощью расчетов, формул и упорного труда.
Она читала, и в голове её рождался образ: не сам двигатель, а человек, который его создает. Сосредоточенный, с нахмуренным лбом, с руками, испачканными машинным маслом, но с ясным, горящим взглядом, устремленным на невидимую, но верную цель. Этот образ был бесконечно далек от образа Дмитрия Шереметева с его холодной выверенностью и безупречным мундиром. И бесконечно более... живым.
Внезапный стук в дверь заставил её вздрогнуть и швырнуть журнал под диванную подушку.
— Вера, ты здесь? — это был голос матери.
— Да, мама, входите.
Софья Михайловна вошла. Ее взгляд мгновенно оценил комнату, дочь, лежащую на диване вышивку.
— Лежишь? Хорошо. Отдыхай. Я только зайду сказать: сегодня вечером мы едем к Шереметевым на чай. Неформально, только близкие. Нужно обсудить кое-какие детали предстоящих событий. Надень что-нибудь скромное, но достойное. Темно-синее шерстяное платье, например. И приведи в порядок мысли. Княгиня Елизавета Петровна будет присутствовать. Она ценит ясность ума и деловитость.
— Хорошо, мама.
— И еще... Дмитрий Владимирович из Царского Села прислал телеграмму. Дела идут по плану. Он вернется послезавтра. Будь готова.
Мать вышла, оставив после себя шлейф лавандовых духов и чувство тяжелого предчувствия. Вечер у Шереметевых. Опять. Обсуждение «деталей». Словно ее свадьба была не личным событием, а государственным проектом, требующим бесконечных совещаний.
Как только дверь закрылась, Вера достала журнал из-под подушки. Он казался теперь не просто книгой, а талисманом, щитом против того мира, который снова смыкался вокруг нее. Она прижала его к груди, чувствуя шершавую бумагу.
Наступил вечер. Темно-синее шерстяное платье, строгое и элегантное, действительно сидело на ней безупречно. Оно не стесняло движений, но и не допускало вольностей. В зеркале смотрелась молодая женщина с правильными, спокойными чертами, с гладко зачесанными волосами, собранными в невысокий узел. Идеальная будущая княгиня. Но глаза... глаза были теми же, что и утром. В их глубине таилась тень, чужая искра, которую не могли погасить ни прическа, ни платье.
В кабинете княгини Шереметевой царила атмосфера делового, почти министерского совещания. За большим письменным столом из черного дерева восседала сама Елизавета Петровна, облаченная в темно-бордовое бархатное платье с высоким воротником, напоминающее скорее мундир. Рядом сидела Софья Михайловна, прямая и внимательная, как адъютант. Были еще две пожилые дамы, дальние родственницы, игравшие роль статистов, одобрительно кивающих. Вера сидела на краю стула, держа на коленях руки, сплетенные в тугой узел.
Обсуждалось все. От выбора церкви (Исаакиевский собор был слишком официальным, придворная церковь в Царском — слишком интимной, остановились на Никольском Морском соборе — солидно и почитаемо) до меню свадебного завтрака (фазаны или рябчики? трюфели обязательно, но икра закусочная или зернистая?). Говорили о приглашенных (список уже насчитывал триста человек), о подарках (фарфоровый сервиз от одного двоюродного дядюшки считался недостаточно ценным, нужно было намекнуть на серебро), о музыке (цыгане — вульгарно, струнный квартет — уныло, решили взять два оркестра и чередовать).
Княгиня Шереметева говорила властно, отрывисто, вынося вердикты.
— Цветы — только белые. Лилии, каллы, гортензии. Никаких роз. Розы — это пошлость. Платье невесты должно быть с длинным шлейфом, не менее пяти аршин. И фата из того брюссельского кружева, что хранится у нас с прабабкиных времен. Это традиция.
— Разумеется, Елизавета Петровна, — тут же соглашалась Софья Михайловна. — Традиция — это основа.
Вера слушала, и слова пролетали мимо её ушей, как пчёлы, жужжащие за окном. Она смотрела на лица, освещенные мягким светом ламп под зелеными абажурами, и видела не людей, а воплощенные функции. Функция «мать жениха». Функция «мать невесты». Функция «хранительница традиций». И ее собственная, пока еще не до конца оформленная функция — «невеста, а затем жена». Ей было предложено высказаться лишь один раз, когда зашла речь о материале для ее подвенечного платья.
— Шелк, конечно, — сказала княгиня Шереметева. — Но какой? Атлас слишком блестит, креп-сатин слишком прост.
— Может быть, парча? — робко предложила одна из родственниц.
— Парча тяжела и старит, — отрезала Елизавета Петровна. — Вера Андреевна, что вы думаете?
Все взгляды устремились на неё. Вера почувствовала, как под платьем выступает холодный пот.
— Я... я не очень разбираюсь в тканях. Доверяю вашему вкусу, княгиня.
— Хм. Благоразумный ответ, — кивнула та, удовлетворенно. — Значит, будет плотный шелк-дубльёр. Мерцающий, но не кричащий. И вышивка серебром, а не жемчугом. Жемчуг — для балов. Серебро — для церемонии.
Вера опустила глаза, снова чувствуя себя лошадью, которой выбирают сбрую. Красивую, дорогую, но сбрую.
Вернувшись домой, в тишину своей комнаты, Вера чувствовала себя так, будто провела несколько часов в душном, набитом ватой ящике. Она сбросила с себя темно-синее платье, словно оно жгло кожу, и накинула простой халат. Ей нужно было срочно очистить голову от этого налета бессмысленных деталей, от этого тягостного ощущения, что ее жизнь превращается в чей-то хорошо прописанный сценарий, где ей отведена роль без реплик.
Она вспомнила про свой тайник. Дождавшись, когда в доме окончательно стихнут звуки, она зажгла свечу, тихо поднялась по узкой лестнице на антресоли, где в полумраке стояли старые сундуки и корзины. По указанию Маши она нашла тот самый сундук с зимней одеждой. Под стопкой шуб и муфт лежала ее маленькая коллекция: журналы, карта, адресная книга.
[justify]Сев на пол,