Князь Владимир Шереметев, отец Дмитрия, говорил в это время с группой важных господ. Его седые бакенбарды, тщательно подкрученные, шевелились в такт речи.
— ...а все эти разговоры о прогрессе, об «электрификации», о правах рабочих — опасная чепуха, господа! — гремел его бас. — Прогресс — это паровоз. Мощная, полезная машина. Но ехать она должна строго по рельсам, проложенным властью и традицией. А нынешние эти... выскочки-инженеры, полуграмотные мечтатели, они только и думают, как бы все взорвать, все переделать на свой лад! Изобретают свои самодвижущиеся телеги, летательные аппараты... Бред сумасшедших! Порядок — вот что нужно России. Железный порядок!
Вера слушала, и внутри у нее что-то сжималось, превращаясь в маленький, холодный и очень твердый комок. Она вспомнила недавний, тайком купленный у уличного торговца номер иллюстрированного журнала «Нива». Там была статья о русском изобретателе, который строил какой-то невероятный аппарат тяжелее воздуха, и фотографии каких-то странных, угловатых машин с пропеллерами. А еще — репортаж с завода, где рабочие в засаленных куртках собирали части огромных механизмов. Мир, описанный в тех статьях, был другим. Он пах не воском и духами, а угольным дымом, маслом и потом. Он гудел не вальсами, а грохотом станков и свистками паровозов. Он был грубым, резким, пугающим, но в нем чувствовалась невероятная сила и какая-то отчаянная свобода. Свобода создавать, ломать, пытаться. В этом мире, ей казалось, можно было бы дышать полной грудью, не боясь сломать какую-нибудь невидимую, но крепкую решетку приличий.
Но здесь, в бальной зале Шереметевых, этот мир был лишь предметом презрительных шуток и поводом для консервативных тирад. Здесь царил другой закон — закон безупречности, и Вера чувствовала, как он душит ее с каждым вдохом, пропитанным ароматом горящих свечей и старых денег.
II
Музыка, казалось, не просто звучала — она висела в воздухе плотной, сладкой и удушающей субстанцией. Каждый новый вальс, каждая мазурка врезались в сознание Веры острыми, навязчивыми ритмами. Толчея тел в блестящих мундирах и расшитых платьях превратилась в калейдоскоп размытых лиц, улыбок, которые не доходили до глаз, кивков, полных скрытого смысла. Воздух, пропитанный духами, теплом и углекислым газом от сотен лёгких, стал тяжелым, как влажная шерсть. Он не наполнял, а давил на грудную клетку, заставляя сердце биться частой, мелкой дрожью, похожей на панический перезвон колокольчика.
Вера стояла рядом с Дмитрием, кивала в ответ на чьи-то поздравления, улыбалась своей натянутой, выученной улыбкой, но внутри ее охватывало все более острое, почти животное чувство — ей нужно было бежать. Сейчас. Сию секунду. Иначе что-то в ней надломится с тихим, но слышным только ей хрустом. Ей казалось, что стены залы, украшенные гобеленами с охотничьими сценами, медленно, но верно сдвигаются, сжимая пространство. Даже высокие, в два человеческих роста, окна, выходящие на Неву, не давали ощущения простора — они были лишь картинами, вставленными в позолоченные рамы, изображением свободы, которой не было.
— Вера Андреевна, вы, кажется, устали? — голос Дмитрия прозвучал совсем рядом, ровно и бесстрастно. Он наблюдал за ней своим холодным, аналитическим взглядом штабного офицера.
— Просто… немного душно, Дмитрий Владимирович. Позвольте, я пройду, освежусь.
— Конечно. В будуаре на втором этаже есть отличные духи «Английская фиалка». Моя мать их рекомендует.
Он отпустил ее руку с той же легкостью, с какой взял. Отпустил не с заботой, а с соблюдением формальности: невесте стало душно — невеста должна освежиться. Всё по протоколу. Вера, не глядя по сторонам, быстро зашагала прочь, чувствуя, как на нее смотрят. Она миновала центральную анфиладу, свернула в менее людный коридор, ведущий к библиотеке. Там, за тяжелыми дубовыми дверьми с матовыми стёклами, царила относительная тишина, нарушаемая лишь негромким говором нескольких пожилых господ, обсуждавших политику у камина. Запах старых книг, кожи и табака был благородным, но от этого не менее давящим.
Она прошла дальше, в бильярдную. Зеленое сукно столов, похожих на гигантские саркофаги, тускло блестело в свете ламп под абажурами. Несколько молодых офицеров, скинувших мундиры и оставшихся в жилетах, громко смеялись, выпивали коньяк и играли. Их бесшабашность была показной, и Вера чувствовала себя здесь чужеродным, нелепым существом в своем белоснежном, хрупком платье.
И тогда она увидела ее — небольшую, неприметную дверь в самом конце комнаты, затянутую той же тёмно-зелёной тканью, что и стены. Это был служебный выход. Для лакеев, для проветривания, для выноса мусора. Дверь в другой мир. Ни секунды не раздумывая, Вера толкнула тяжелую латунную ручку и выскользнула наружу.
Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Тишина.
Не абсолютная, конечно. Где-то далеко, на реке, гудел пароход. Ветви старых лип в дворцовом саду поскрипывали под порывами ночного ветра, сбрасывая комья снега. Но после оглушительного гула бала эта тишина была подобна чистой, ледяной воде, обрушившейся на раскаленную голову. Вера ахнула, и ее дыхание превратилось в густое белое облако. Она стояла на просторной, крытой каменной террасе, очевидно, служившей летней площадкой. Сейчас она была пуста. Каменные плиты покрыты ровным, нетронутым слоем свежевыпавшего снега, искрящегося в свете полной луны, выплывшей из-за облаков. Воздух был таким холодным и острым, что пощипывал в ноздрях и легких, но он был живительным. Он пах снегом, речной сыростью, морозной чистотой.
Вера сделала несколько шагов к каменной балюстраде, оперлась на неё холодными, в тонких шёлковых перчатках, руками и запрокинула голову. Над ней раскинулось бездонное, черно-фиолетовое небо, усыпанное невероятно яркими, колючими звездами. Она глубоко, жадно дышала, чувствуя, как ледяные струи воздуха прочищают не только легкие, но и сознание, смывая с него липкий налет притворных улыбок, пустых комплиментов, оценивающих взглядов. На мгновение она закрыла глаза, отдавшись этому ощущению почти что болезненной свободы. Она была одна. Совсем одна. И это было блаженством.
Но блаженство было недолгим.
Резкий, грубый скрип снега под тяжелыми, явно не бальными ботинками заставил ее вздрогнуть и обернуться. Она не была одна.
Из тени, отбрасываемой массивной колонной, вышел человек. Он был высоким, но не таким статным и выправленным, как Дмитрий или другие гости. В его позе чувствовалась не военная выучка, а какая-то иная, рабочая собранность. На нём был не мундир и не фрак, а темное, слегка поношенное городское пальто, накинутое поверх какого-то простого костюма. Шея была обмотана шерстяным шарфом, на голове — простая кепка, которую он сейчас снял, и Вера увидела темные, непослушно падающие на лоб волосы. Но больше всего ее поразило лицо. Оно было некрасивым в привычном, светском понимании — с резкими, угловатыми чертами, скулами, на которых еще лежал румянец от мороза, и глубоко посаженными глазами, в которых при лунном свете читалась усталость, решимость и что-то еще — напряженная, горячая мысль. Он выглядел чуждо, как диковинный зверь, случайно забредший в ухоженный парк.
Он, казалось, был не менее удивлён, увидев её. Его взгляд скользнул по её ослепительному платью, жемчугу в волосах, и в его глазах мелькнуло не восхищение, а что-то похожее на мгновенную, острую досаду и понимание — «ах, вот оно что, барышня из того мира».
— Простите, — произнёс он первым. Голос был низким, немного хрипловатым от холода, но четким, без подобострастных интонаций лакеев или подобострастно-почтительных — мелких чиновников. — Я не знал, что здесь кто-то есть. Я подожду внутри.
Он двинулся к двери, но Вера, сама не понимая почему, не дала ему уйти. Возможно, сыграла роль эта его чуждость, эта абсолютная непохожесть на всех, кто был внутри. Он был настоящим. Реальным. Как морозный воздух.
— Нет, останьтесь, пожалуйста. Я… я тоже просто вышла подышать. Места хватит на всех.
Он остановился, снова посмотрел на нее, теперь более пристально. Его взгляд был оценивающим, но не так, как взгляд княгини Шереметевой. Он оценивал ситуацию, возможные неудобства, а не ее стоимость на брачном рынке.
— Вряд ли ваши родные одобрят, что вы разговариваете на задней террасе с незнакомым мужчиной, — сказал он сухо. В его тоне не было ни дерзости, ни подобострастия, только констатация факта.
— Мои родные сейчас заняты, — ответила Вера, и в ее собственном голосе она с удивлением услышала нотки того же сухого тона. — А кто вы? Почему вы здесь? Вы не из гостей.
Он коротко усмехнулся, без веселья.
— Нет, конечно. Я здесь по делу. Мне нужен был князь Владимир Алексеевич. По поручению моего патрона. Принес чертежи. Ждал в передней у управляющего, но там душно… решил выйти. Не предполагал встретить нимфу в жемчугах.
В его словах «нимфа в жемчугах» прозвучала не лесть, а легкая, почти незаметная ирония. Это задело Веру, но странным образом — не обидело, а разожгло любопытство.
— Чертежи? Какие чертежи?
Он взглянул на неё с нескрываемым удивлением.
— Вы интересуетесь чертежами?
— Я интересуюсь многим, — парировала Вера, чувствуя, как по щекам разливается знакомый румянец, но на сей раз от возбуждения, а не от стыда. — Что это? Машина? Паровоз?
[justify]Он