— Барышня, — тихо, почти шепотом нарушила молчание Маша, растирая ее побелевшие, холодные как лед руки своими грубоватыми, теплыми ладонями, — а вы где это так иззяблись? Прямо до костей. Руки-то ледяные. В зале ведь не на улицу же выходили?
В голосе горничной звучала неподдельная, простая забота, не отягощенная светским расчетом. Это было почти невыносимо. Вера закрыла глаза.
— Нигде, Маша. Просто... устала. И, наверное, продуло где-то.
— Надо бы чаю с малиной, — пробормотала Маша, но, видя, что барышня не отвечает, лишь вздохнула и продолжила свои обязанности.
Когда, наконец, Маша, пожелав спокойной ночи, вышла, прикрыв за собой дверь, Вера осталась одна в большой, почти пустой комнате. Огонь в камине уже догорал, отбрасывая на стены и высокий потолок причудливые, пляшущие тени. Она не легла в постель. Подойдя к высокому окну, она откинула тяжелый бархатный портьер. Их апартаменты выходили во внутренний двор-колодец, темный и безмолвный в этот час, но в верхней части окна, над крышей противоположного флигеля, был виден узкий, как щель, лоскут неба. Луна уже скрылась за кровлями. Звезды, еще недавно такие яркие и дерзкие над террасой, побледнели, отступили перед наступлением самого темного, самого холодного предрассветного часа. Мир за окном замер в ледяном, безжизненном ожидании.
Она прижала лоб к ледяному, покрытому морозными узорами стеклу. Холод проникал внутрь, успокаивая жар в висках, но не мог погасить то странное смятение, что бушевало у нее в груди. Это был целый вихрь противоречивых чувств. Стыд — острый, жгучий — от того, что она, княжна Оболенская, позволила себе эту рискованную, неприличную встречу с посторонним мужчиной в укромном месте. Страх — леденящий, парализующий — что кто-то мог увидеть, заметить, донести. Что все ее будущее, такое хрупкое и уже расписанное, могло рухнуть из-за пяти минут разговора о двигателях. Смутное, непонятное волнение, от которого холодели пальцы, перехватывало дыхание и учащенно, беспорядочно билось сердце, — волнение, не похожее ни на что, испытанное ею прежде. Оно было тревожным, опасным, но в нем была какая-то дикая, запретная сладость.
И поверх всего этого хаоса, как яркий, неизменный маяк в ночном море, стоял настойчивый, четкий образ: темная фигура в поношенном пальто и кепке, резкие, некрасивые и потому невероятно запомнившиеся черты лица, освещенные лунным светом, и слова, сказанные не для лести, не для обмана, а просто потому, что они были правдой. Слова о движении вперед.
«Александр Игнатьевич Ковальский», — шепнула она в полную тишину комнаты, и имя это, произнесенное вслух, показалось ей не паролем, а ключом. Ключом, который случайно упал к ее ногам от закрытой, казалось бы навсегда, двери.
И в этот момент, глядя в черноту предрассветного неба, Вера поняла с внезапной, пронзительной и пугающей ясностью: бальная маска, которую она так старательно лепила на своем лице весь вечер, которую носила, кажется, всю свою жизнь, не просто дала трещину. Она раскололась. И сквозь этот зияющий разлом в ее размеренную, предопределенную, выверенную как партитура жизнь ворвался ледяной, резкий ветер с заснеженной террасы. Ветер, пахнущий не духами и воском, а снегом, металлом, бензином и чем-то еще... Свободой. И как бы она ни старалась, какие бы доводы рассудка и голос долга ни приводила, она знала — нет и не будет в мире силы, способной заставить ее забыть вкус этого ветра на губах.
IV
Сон, если он и был, оказался тонким, прозрачным, как лед на луже, готовый треснуть при малейшем движении. Вера металась на огромной, мягкой кровати под балдахином, и сны ее были странными, тревожными мельканиями. То она видела себя танцующей бесконечный вальс с Дмитрием, но паркет под ногами превращался в открытые шестеренки какого-то гигантского механизма, и она должна была точно попадать ногой в промежутки между зубцами, чтобы не сорваться в черную бездну. То слышала голос матери, звучащий отовсюду, как голос Бога из облаков, повторяющий одно слово: «Порядок. Порядок. Порядок». А затем сквозь этот навязчивый гул пробивался другой звук — ровный, мощный, ритмичный: «тук-тук-тук-тук», похожий на стук паровозного колеса по стыкам рельсов. И она знала, что это стучит сердце того двигателя, о котором говорил незнакомец. И ей нужно было бежать на этот стук, но ноги были прикованы к шестеренкам паркета.
Она проснулась с сухим ртом и тяжёлой головой, когда первые бледные лучи зимнего солнца, отразившись от снега во дворе, упали на потолок. В комнате было холодно, камин погас. Вера лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине. Не было больше музыки, смеха, звона бокалов. Было только гулкое, пустое молчание особняка после праздника. И в этой тишине воспоминание о вчерашнем вечере вернулось к ней не как смутный образ, а с обжигающей, фотографической четкостью.
Она встала и подошла к окну. Двор-колодец был залит резким, белым светом. Снег слепил глаза. Где-то внизу, у конюшен, слышались голоса дворни, скрип саней, ржание лошадей — начинался обычный день. Мир продолжался. И она должна была продолжать жить в нем по тем же правилам.
Когда вошла Маша с утренним чаем и теплыми булочками, Вера уже сидела у туалетного столика, рассеянно глядя на свои отражение в зеркале. Лицо было бледным, под глазами легли синеватые тени.
— Барышня, с добрым утром. Как почивали? — спросила горничная, ставя поднос.
— Никак, Маша. Голова болит.
— От шума, от впечатлений, — кивнула та понимающе. — Я вам мятных капель принесу. А княгиня Софья Михайловна приказала передать, чтобы вы после завтрака сошли вниз. Князь Дмитрий Владимирович перед отъездом желает вас видеть.
Сердце Веры неприятно дрогнуло. Отъезд. Значит, он еще здесь. Значит, нужно будет выдержать еще одну встречу, сыграть еще одну сцену. Она кивнула, не в силах вымолвить слова.
Завтрак прошёл в молчаливой компании матери. Софья Михайловна, одетая с утренней, небрежной элегантностью, просматривала почту, изредка бросая на дочь оценивающие взгляды.
— Цвет лица отвратительный, — констатировала она наконец, откладывая письмо. —После завтрака приготовь компресс из свежего творога и сметаны на лицо. И ромашковый отвар для глаз. К субботе нужно прийти в норму. Владыка не любит болезненный вид, он может счесть это дурным предзнаменованием.
— Да, мама.
— И что это за меланхолия? Бал удался на славу. О тебе отзывались прекрасно. Шереметевы довольны. Ты должна быть на седьмом небе, а не ходить, как на похоронах.
— Я просто устала.
— Усталость — удел прислуги, а не невесты князя Шереметева. Возьми себя в руки, Вера. Твое настроение — это барометр для многих. Показывай только ясную погоду.
После завтрака, следуя приказу, Вера спустилась в малую гостиную, где обычно принимали близких. Дмитрий уже ждал её. Он был в дорожной форме — узком сюртуке защитного цвета, высоких сапогах, на столе рядом лежала фуражка с кокардой. Он стоял у окна, глядя на заснеженную набережную, и в его позе чувствовалась собранность, готовность к движению. Увидев ее, он повернулся и слегка склонил голову.
— Доброе утро, Вера Андреевна. Надеюсь, вы отдохнули после вчерашних трудов?
— Доброе утро. Да, благодарю вас.
— Вы выглядите... утомлённой, — произнес он, и в его голосе не было заботы, лишь констатация факта, который мог иметь стратегическое значение.
— Утренняя мигрень. Пройдет.
— Рад это слышать. Я ненадолго. Экипаж уже подают. — Он сделал паузу, изучая ее. — Вчера вечером вы... исчезли на довольно продолжительное время. Княгиня Анна Федоровна заметила.
Вера почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он знал. Или догадывался. Или проверял ее.
— Мне стало дурно от духоты. Я вышла на террасу подышать. Больше никуда не ходила.
— На террасу, — повторил он. — В двадцатиградусный мороз. Очень разумно. — В его голосе зазвучала тонкая, как лезвие бритвы, ирония. — Надеюсь, вам не пришлось иметь дела с кем-либо... неприятным? В такие моменты в темных углах могут сноваться всякие сомнительные личности.
Он смотрел на нее прямо, и его ледяной взгляд, казалось, проникал сквозь кожу, читая тайные мысли. Вера заставила себя не отводить глаз.
— Никого не было. Я была совершенно одна. И мне стало лучше.
Дмитрий помолчал, словно взвешивая её слова на невидимых весах правдоподобия. Наконец он слегка кивнул.
— Хорошо. Я рад, что инцидент исчерпан. В нашем положении, Вера Андреевна, даже тень слуха может быть губительна. Мы должны быть безупречны. Как на параде. Малейший сбой шага — и весь строй выглядит нелепо.
[justify]Как на параде, — пронеслось в голове Веры. Та же