добавила яд в её воду. Думала, умрёт сразу, а она в ванне... Так даже лучше.
— Ирина?
— Ирина... — голос Анны Львовны дрогнул. — Она была особенной. Я её почти полюбила. Она приходила ко мне, советовалась по костюмам, дарила цветы. Но потом я увидела её с Горским. Они репетировали сцену из «Трёх сестёр», и он смотрел на неё так же, как Олег Петрович смотрел на маму. Я поняла: история повторяется. Она станет любовницей Вершинина, и он погубит её, как его отец погубил мою мать. Я решила остановить это. Я попробовала налить в термос Горскому, но он только пригубил. Пришлось действовать по-другому.Я подготовила его чашку, знала, что он всегда пьёт из неё. А Ирина... она просто взяла чужую чашку. Судьба.
— А записка «Следующая» Наталье? Это вы?
— Я. Чтобы вы искали не там. Чтобы думали, что убийца охотится на молодых актрис.
— Зачем вы рассказали мне про мать? — спросил Орлов.
Анна Львовна долго молчала. Потом тихо ответила:
— Сама не знаю. Я тридцать лет молчала. А тут... — она запнулась, посмотрела на свои руки, — ...тут она пришла. Кира. И во мне что-то оборвалось. Наверное, я просто устала носить это в себе. Вы же следователь, майор. Вы должны понимать: иногда тайны давят сильнее, чем наручники.
Впервые за весь разговор её голос дрогнул.
— Вы чудовище, — тихо сказала Кира Григорьевна. — Я всё знала, но молчала, потому что жалела тебя. Думала, перебесишься. А ты вон что.
— Жалели? — Анна Львовна горько усмехнулась. — Вы просто боялись, что я расскажу про вас и Олега Петровича.
Кира Григорьевна побледнела.
— Замолчи.
— А что молчать? — в голосе Анны Львовны появилась злость. — Вы думаете, я не знаю, кто вы такая? Вы всю жизнь спали с моим отцом. И когда мама умерла, вы надеялись занять её место. Но он вас бросил. И вы остались одна. Такая же старая дева, как и я.
— Ах ты дрянь! — Кира Григорьевна вскочила, замахнулась тростью, но Мещеряков перехватил её руку.
— Хватит! — рявкнул Орлов. — Обе замолчали. Капитан, вызывайте конвой. Анну Львовну и Киру Григорьевну — в отделение. Обе проедут с нами для дачи показаний.
Через полчаса театр опустел. Актеров распустили по домам, спектакль отменили. Полунин сидел в своём кабинете и смотрел в одну точку. Наталья Соболева рыдала в гримёрке. Елена Горская уехала в больницу к мужу. Паша-осветитель курил на заднем дворе, глядя на серое небо.
Орлов вышел на сцену. Она была пуста. Только столик с пустой чашкой всё ещё стоял на месте, и пятно от чая темнело на досках, как застарелая кровь.
Он подошёл к рампе, посмотрел в зрительный зал. Пустые кресла молчали.
— Занавес, — тихо сказал Орлов.
И вышел из зала.
Эпилог
Через месяц состоялось закрытое заседание суда. Анну Львовну признали невменяемой и отправили на принудительное лечение в психиатрическую клинику строгого режима. Она не сопротивлялась, только попросила разрешения взять с собой фотографию матери.
Кира Григорьевна получила условный срок за укрывательство преступлений и сокрытие улик. Её лишили звания народной артистки, но она этого уже не понимала — через неделю после суда у неё случился инсульт. Она умерла, не приходя в сознание.
Горский и Елена развелись. Он уехал в Петербург, как и хотел, но без Ирины. Говорят, иногда он приходит в театр и подолгу сидит в зрительном зале, глядя на сцену.
Наталья Соболева уволилась из театра и уехала к родителям в провинцию. Играть она перестала — боится выходить на сцену.
Полунин получил свой грант, но спектакль так и не поставил. Театр имени Чехова закрыли на ремонт.
Паша-осветитель переехал в Москву, работает в небольшом частном театре. Говорит, что каждый раз, когда подают чай, он внимательно смотрит на чашки.
А тёмное пятно от пролитого чая так и осталось на сцене. Сколько его ни оттирали — не брало ни одно средство. Будто въелось навсегда. Новый заведующий постановочной частью предлагал перестелить доски, но Полунин запретил: «Пусть будет. На память». Театр имени Чехова открылся через полгода. Новые актёры, другие пьесы. Но старики из труппы, те, кто помнил тот вечер, говорили, что иногда, когда в зале гаснет свет, на пустой сцене можно разглядеть женский силуэт. Но это, наверное, просто игра воображения. В театре всегда полно теней.
