Глава четвертая
Я не заметил, как выкурил три сигареты подряд и тут я по-настоящему закашлял. Я так кашлял до рвоты, что не обратил внимания и не понял, что бронь открылась. Только когда откашлялся я увидел на пороге стоял невысокий худой парень двадцати пяти лет. Одет по-спортивному в фирменную синею олимпийку и черные кроссовки, и черное трико. Он был коротко стрижен и напряженно меня изучал. В зубах золотая фикса. Он вдруг все понял и разгадал, что его ко мне именно подсадили, и что потом к нему придут и спросят, что он я ему рассказал самое сокровенное. И тут он улыбнулся так как невозможно предать словами, так словно мы может с ним одной крови так бывает когда встречаются никогда не видевшие прежде друг друга люди и тут молния, бьет обоих в голову и сердце, но никогда насмерть, а когда с первого взгляда дружба на веке.
— Саша! Воробьёв! — и Саша протягивает мне руку.
— Артур! Олейников! — отвечаю я и жму руку.
— Ты я смотрю уже накурился, — Саша улыбается, а золотая фикса блестит, словно глаза черного кота в темноте, когда ночной разбойник и хулиган, говорит встречному, что, что же можешь подойди и познакомиться если не страшно, что, если ты гад я тебе прогрызу горло.
Мы знаем с Сашей что мы не гады и в туже минуту начинаем дружить.
— Пожалуйста! — легко отвечаю я и протягиваю всю начитаю пачку.
— Еще у тебя есть сигареты? — спрашивает Саша.
— Да еще целая пачка.
— Отлично! — отвечает Саша. — Быстро берет пачку, достает сигарету и всю оставшеюся пачку прячет в карман олимпийки и из другого кармана достаёт зажигалку и с наслаждением закуривает.
Он так затягивается словно этот поцелуй самый желанный и самый долгожданный в жизни.
Выпускает дым и счастливый улыбается.
— Десять дней промариновали в карцере! — говорит Саша.
Я не знаю, что такое тюремный карцер и слушаю внимательно.
— Дубак! Спасибо с горячей водой, открываешь на всю кран, валит пар, и можно согреться. Так пока не услышат. На первый раз прокатит, на второй отключают воду.
— А как пить?
— Пьешь вперед на целый день, потом по утреней проверки, включают. Снова пьешь, греешься, воду отключают, но карцер нагрелся и можно не околеть до вечера, а вечером снова включают, и снова на те же грабли, только ментам грабли, а тебе здоровье и может быть жизнь. — Запоминай, я что-то подозреваю, что тебе пригодится!
— Спасибо!
— Говори от души! А то спасибо, не располагает в тюрьме. Спасибо вольное слово, не тюремное! Поймал?
— Поймал! От души! — отвечаю я с улыбкой. Но становлюсь серьезным и спрашиваю:
— За что в тюрьме сажают в карцер?
— За все! — смеётся Воробьев.
— А тебя за что?
— Наказывал гада!
— Это как?
— Просто, сидел с нами в камере один тип и косил под порядочного, а потом после суда, когда он вернулся с этапа, я решил прошманать его вещи. Он мне сразу не понравился и нашел постановление суда. Изнасиловал ребенка. И все, меня от него оторвали когда я гаду пробил об стену голову. Убить жалко не дали.
— И что с тобой теперь будет?
— Ничего!
— А если убил бы?
— Тоже ничего! — ответил блатной до мозга костей и так улыбнулся, что он мог и может убить если за правду и, если пред ним окажется подонок и гад.
— Я взорвал церковь! — отвечаю я сразу бес дополнительных расспросов.
Саша улыбается сквозь зубы.
— Я понял, что, если я здесь, ты не молится туда ходил!
— Да не молится!
— За что и почему?
— Мою мать во время службы, ударили, признали виновной в нарушении общественного порядка, сдали в полицию, а полиция отправила маму, в психиатрическую больницу, где ее сделали инвалидом.
Какая то скорбь только которую знает Саша разливается у него в глазах.
— Суки! — говорит Воробьев. — Ну ничего прорвемся! — подбадривает и снова протягивает мне руку, теперь уже не догадываясь, а зная, что мы друзья до смерти.
Мы начинаем жить душа в душу, и Саша начинает обустраивать наш быт.
Через считанные дни Новый год и одной и утренних поверок Саша объявляет корпусному.
— Что же это получается, товарищ капитан, в камере политический и нет никаких новостей и информации, что творится в стране. А Новый год? А поздравления и обращения президента! Телевизор хорошо. И справедливо.
— Пишите заявления! — сердито отвечает корпусной понимая, что пусть пред ним и уголовник, но он в своем роде прав.
— Кому? — улыбается Воробьев. — Президенту?
Капитан криво улыбается:
— Пока достаточно на имя начальника тюрьмы! Колганову!
— От души за разъяснение!
— Писать просьбы на имя хозяина тюрьмы, это нормально, и не в заподло если это регулирует и обеспечивает быт заключенному. — объясняет Саша. — Это если это не сученная просьба, а твое право по закону. -Пока не скажешь, пока не потребуешь, пока не добьёшься, такие законы тюрьмы.
Я пишу, Саша подсказывает.
— Так и пиши, я Артур Олейников подследственный и обвиняемый в попытке взорвать церковь, адрес.
— Адрес обязательно?
— Да, если есть адрес, это уже не сказка, а подтверждение, адрес государственный.
Я пишу, что Гулаева 66.
— И по списку, так и так, через четыре дня Новый год, я хочу и имею права услышать обращения Президента моей страны Россия!
Через два дня у нас стоял старый, но цветной маленький переносной телевизор с комнатной антенной, транслировавший один канал, а именно Первый канал.
Я сделался радостным, как-то с появлением телевизора прежде унылая камера ожила и в ней появился своего рода новый товарищ и друг.
Саша мне удивлялся и сказал:
— Не радуйся сильно, не забывай, что мы в тюрьме! В заявлении написано, смотреть обращение президента, посмотрим и первого января по утреней поверки заберут.
Я понял, что так и будет, но помню и на всю жизнь запомнил то поздравление и обращения лидера нации. Нет я не запомнил слов, я словно и не слышал само обращение, я смотрел как бы на все сильного человека в чьих руках судьбы миллионом, а почему моя мать в сумасшедшем доме, я в тюрьме и взорвал церковь которой молятся миллионы, не отдавая себе отчет, что на месте моей матери, могут оказаться их матеря, дочери и сестры? От этого мне сделалось еще грустнее и Новый год самый добрый и сказочный праздник омрачился. И мне было все равно, что утром первого января телевизор у нас унесли.
Саша не унывал, цинковал и пускал молявы через баландеров. Отписался на котловую хату, центральная камера где сидит смотрящий за корпусом. И нам пиханули чаю, зечку- алюминиевою кружку и кипятилу, электрический кипятильник прибор для нагревания воды.
Я первый раз попробовал тюремный особенный чифирь. Подваренная наикрепчайшая заварка, из чая, трех кораблей чая — спичечных коробков.
От первого гладка меня подмутило, стошнило и чуть не вырвало.
Как-то из дней Саша узнал, что на нашем корпусе сидит беременная заключенная.
Саша весь как то оживился, словно это его касалось и волновало и он написал ей маляву.
И прежде, чем передать мне зачитывал и как бы интересовался как звучит.
[justify]— С приветом из триста седьмой! Саня Воробей, ты не подумай пишу тебе не иза прикола и не от скуки раде! Прознал, что ты в положение! Что же теперь делать? Не кисни подруга так значит по жизни тебе написали, а судья расписался! Здоровье Тебе и твоему малышу! Мать она и в тюрьме матерью должна
