опустела.
В воздухе пахло жженой бумагой. Все было кончено. Последний шанс на справедливость уничтожен – моими руками. Шредер все еще гудел, заглатывая последние клочки пластика, когда на мониторе возникла новая строка.
«Отличная работа, Штерн. Мы ценим твою исполнительность».
Я невольно согнулся. Живот свело от знакомого, мучительного стыда.
«Ты оказался умнее других. Помнишь 12-Т и 15-95? Вы вместе записывали хор для «Гимна облаков»».
У меня внутри все сжалось. 12-Т, тот самый ломкий тенор, который всегда брал дыхание на полсекунды раньше меня. Я чувствовал его ритм в своих наушниках годами. И 15-95 — глубокий, бархатный альт.
«Они не были лояльны, Штерн. Нам пришлось завершить их протоколы. Теперь хор стал меньше, но чище. Ты понимаешь?»
Я сглотнул, не в силах отвести взгляд от пульсирующего курсора. Хор мертвецов, в котором я остался солировать.
«Мы оставим тебя и Марту в вашем саду. Это справедливая сделка. Ты ведь лоялен к нам, Алекс?»
«Да», - напечатал я, с трудом попадая пальцами по клавишам.
«Ты будешь петь для нас, когда придет время? Если нужно будет выступить в суде, ты будешь свидетельствовать в нашу пользу?»
«Да», - ответил я во второй раз.
Мне почудилось, что по ту сторону монитора кто-то тихо засмеялся.
«Свободен, 19-35. Ступай к своей кукле».
Вот так, дорогие. Они стерли меня в пыль. Растоптали. Обратили в ничто. Меня как будто самого пропустили через этот шредер – память, боль, остатки человеческого достоинства. Все, что мне было дорого.
Не помню, как я вышел из адвокатской конторы Сары Ленц. Накрапывал дождь. Холодная влага текла по лицу, но я почти не ощущал ее. Я двигался, как тень среди теней. И если не упал, рыдая, прямо посреди улицы, то, наверное, только потому, что меня еще вел какой-то автопилот. Вернее, приказ дьявольского чата: «Ступай к своей кукле», то есть, возвращайся домой, к Марте. Я все еще подчинялся – и это уже ничего не значило.
Дом встретил меня тишиной. Фрау Берта еще гостила у родственницы, а Марта сидела в своем воображаемом кресле лирала, заключенная в кокон неподвижности и немоты. Ее нелепые косички тускло золотились в слабом вечернем свете.
Я зачем-то начал их расплетать, едва ли понимая, что делаю. А потом просто свалился к ее ногам, как мешок с картошкой, и забился в истерике, зажимая себе рот обеими руками, орошая слезами брюки и домашние тапочки Марты. Я беззвучно выл, уже не оплакивая никого и ничего конкретно, понимая, что все разрушено до основания. Меня стерли. Я проиграл. Я все испортил в своей жизни.
И вдруг... Ее ладонь легла мне на макушку — не тем пустым, случайным касанием, к которому я успел привыкнуть, а по-другому. Живо. Узнаваемо.
Вернее, знакомо — из прошлой, уже очень далекой жизни.
Я замер. Медленно поднял глаза. И встретился взглядом с Мартой. Ее губы слабо шевельнулись, словно пытаясь произнести мое имя. Я даже расслышал его – едва ощутимый шепот, дуновение иного, нездешнего ветра:
- Алекс...
На моем внутреннем мониторе мигнул курсор. Перезагрузка. Мир, еще секунду назад сломанный, перемолотый в бумажную труху, растертый в грязь – перезагрузился заново.
Я прижимался головой к коленям Марты, стискивая ее пальцы в своих руках, и шептал ей... я снова и снова нашептывал ей слова любви и надежды. Мое «тихое слово».
Как корни петляют
И тянутся в глубину
Так тянутся руки
К покою, огню, друг к другу
Сквозь сны и рассветы,
Смятенье и тишину,
Холодные, слабые,
Жмутся, дрожат с испугу.
Но их притяженье
Равно притяженью звёзд.
С орбит не сорваться
Вселенская боль - на взводе.
Ты помнишь, как я
Тебя на руках пронес
Сквозь мартовский полдень -
Весеннее половодье?
А помнишь, как пальцы
Дрожали, струилась синь
С небесного купола
Снизу - пролесок просинь...
Я ложку к губам
Бесчувственным подносил
Глотай мою нежность,
Овсянка горчит как осень.
Но в сердце весна
Заползет, распушая шерсть,
Хвостом ярко-лисьим
Смахнет запустение с полок.
И руки сплетутся
В отчаяния тихий жест
Мы боль убаюкаем
Сон ее нем и долог.
Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆
