И точно, не раздалось ни звука: ни вздоха, ни вскрика, ни взвизга, ни взрыва, ни взрыда. Тогда человечек, не помнивший, как его зовут, принялся излагать свою историю чуть ли не с сотворения мира:
– Мои бедные предки были почтенными людьми… – начал он.
– Предков вымарать! – нетерпеливо прервал Брандмейстер. – Если наступит темнота, мы сегодня так и не сможем увидеть Плезиозубра. Даю вам минуту.
– Придется вымарать очень многое, – со слезами сказал Бакалейщик. – В том числе сорок лет моей жизни. Хорошо, без лишних подробностей продолжаю с того дня, когда я любезно согласился помочь вам в охоте на Плезиозубра и взошел на борт вашего судна. Мой почтенный дядя (чье имя я ношу и которое я забыл)…
– Дядю тоже вымарать! – закричал Брандмейстер, яростно ударяя в колокол.
– Мой почтенный дядя, – продолжал самый уступчивый из людей, – прочитал мне перед дорогой нотацию. Он сказал: «Хорошо, если этот ваш Плезиозубр окажется Плезиозубром. Тогда делайте с ним все, что хотите: например, винегрет. Ищите его с наперстками и с предосторожностями, следуйте за ним с вилками и надеждой, грозите ему векселями, умиляйте его мылом в улыбками…
– Чрезвычайно рациональный а л г о р и ф м, – согласился Брандмейстер. – Я всегда говорил, что плезиозубровый промысел дорогого стоит!
– «Но, племянник, – продолжал Бакалейщик, – если в один злосчастный день в Плезиозубре ты откроешь МЫМРА, тогда ты молниеносно и постепенно растворишься в воздухе – и мы никогда не увидимся вновь!" И это гнетет мою душу, когда я вспоминаю прощальный дядюшкин наказ. Сердце мое сжимается в комок, словно молоко, с которым смешали каплю уксуса.
– Оставьте ваши прокисшие аллегории! – заорал Брандмейстер. – Время не ждет.
– Тем не менее, позвольте мне договорить, – настаивал Бакалейщик. – С тех пор меня по ночам преследуют кошмары. Иногда я на чем-нибудь подлавливаю Плезиозубра (во сне, разумеется). Иногда я даже что-то делаю с ним – например, винегрет. Но я трепещу от одной мысли, что однажды ночью увижу МЫМРА и молниеносно и постепенно растаю в воздухе. Именно так, господа. Именно так.
ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ ЧЕТВЕРТАЯ. ОХОТА
Брандмейстер нахмурился:
– Теперь уже поздно отступать. Плезиозубр, если можно так выразиться, стучится в наши двери. Конечно, будет весьма прискорбно, если вы нас покинете столь экстравагантным образом. Но, орел мой, где же вы раньше были, с вашими историями? Я имею в виду: почему вы сразу ничего не рассказали?
Безымянный человечек только вздохнул и промолвил:
– Я рассказывал об этом много раз, со всеми подробностями. Считайте меня самоубийцей или, так сказать, тронутым (увы, всех нас трогает что-нибудь), но даже в мыслях не обвиняйте меня во лжесвидетельстве. Едва ступив на борт корабля, я поведал обо всем. Я изложил свою повесть на Иврите, я говорил по-Фламандски, по-Немецки, даже по-Индоевропейски. И совершенно не учел (о, какая досада!), что вы владеете только Английским.
Брандмейстеру стоило больших усилий не потерять лицо, выражение которого все больше менялось во время этого объяснения.
– Да, – сказал он, – весьма предосудительно. Тем не менее, оставим все, как есть. Прения окончены. Добыть Плезиозубра – наше дело чести и наша идея-Фикс.
Ищите его с наперстками и предосторожностями, следуйте за ним с вилками и надеждой, грозите ему векселями, умиляйте его мылом и улыбками. Плезиозубр – необычное существо и требует особого подхода. Вы обязаны проявить изобретательность, если хотите сегодня встретиться с ним. Британия ждет – ну, и так далее. А теперь, может быть, вы, наконец, распакуете свои чемоданы и займетесь делом?
И они последовали совету своего Капитана и занялись делом – каждый своим. Банкомет показал всем изящный фокус: легким движением руки он превратил деньги экипажа в ценные бумаги, сложил из них аккуратную пирамидку, сжег ее дотла и пепел развеял по ветру. Команда была в совершенном восторге. Бакалейщик распушил бакенбарды и принялся чистить свои пальто. Ботфортель и Брокер, как два могильщика, взялись точить лопаты. Бильярдист натерся мелом – для маскировки. Бобр, как ни в чем не бывало, продолжил свои манипуляции с баклушами и балясами. Буримэтр пытался его усовестить и пробудить в нем чувство гражданского долга. Для этого он перечислял статьи уголовного кодекса и наказания, одно кошмарнее другого, предлагая Бобру составить из них комическую поэму.
Борец, погруженный в собственные мрачные мысли, разоделся в пух и прах, причем в буквальном смысле слова: таким образом он хотел получше замаскироваться. Брандмейстер оглядел его, пробормотал что-то вроде: "Вот так чучело!" и было отправился обедать, но Борец остановил его:
– Если вы встретите Плезиозубра, скажите ему, что я, в сущности, добрый малый.
Брандмейстер ответил:
– Это будет зависеть от погоды.
Видя смущение Борца, Бобр преисполнился хворобрости (т. е. хворости, храбрости и робости одновременно) и принялся откаблучивать сногсшибательную жигу. Борец зарычал, а Бакалейщик – человек пустой, но стойкий — начал злорадно подмигивать окружающим.
– Ведите себя пристойно! – закричал Брандмейстер, непонятно к кому обращаясь. – Пора начинать охоту. Но остерегайтесь кошмарной птицы Хруп-Хруп. Если мы налетим во тьме на этого з в е р о д а к т и л я, то мы пропали.
ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ ПЯТАЯ. УРОК БОБРУ
Искали с наперстками и предосторожностями, следовали за ним с вилками и с надеждой, грозили векселями, умиляли мылом и улыбками...
А Борец, между прочим, измыслил хитрый план самостоятельной вылазки и направился туда, где не ступала нога человека (наверное, поэтому долина, куда он попал, выглядела чрезвычайно отвратительной, мрачной и дикой).
И представьте себе, точно такой же план созрел в голове у Бобра и повлек его в то же самое место. Бобр поспешил туда, не выдав ни словом, ни звуком того, что недвусмысленно показывал мордой.
Тьма сгущалась. Заметно похолодало. Погруженные в мысли о Плезиозубре и запланированном геройстве, Борец и Бобр не замечали друг друге, хотя шли почти рядом. Но долина все больше сужалась... В конце концов, холод и мрак (а вовсе не желание сблизиться) свели Борца и Бобра плечом к плечу.
Вдруг душераздирающий взвизг пронзил небесное безмолвие. Кто бы мог подумать, что опасность так близка! Бобр побледнел – даже шерсть его стала белой до самых кончиков. Борец тоже испытал какое-то странное чувство, услышав этот звук. Он вспомнил школу в начале своей жизни, и прежде всего – ни с чем не сравнимое скрежетание грифеля по аспидной доске. Он даже удивился: откуда здесь оказаться школе? Но потом, вспомнив еще кое-что из школьной жизни, догадался:
– Это птица Хруп-Хруп! Посчитай, пожалуйста, только не сбейся. Итак, повторяю: это хрипы Хруп-Хрупа! И в третий раз: это храп Хруп-Хрупа! Я сказал это трижды подряд, и значит, так оно и есть: это Хруп-Хруп.
Бобр считал очень скрупулезно, и все-таки сбился. У него буквально сердце ушло в пятки, и он в отчаянье принялся, извините за выражение, пыряться по наве, но даже это не помогло.
– Два плюс один... Сколько же будет два плюс один? Я даже на пальцах не могу сосчитать...
И Бобр зарыдал от стыда за то, что в детстве мало занимался математикой.
– Дано, – подсказывал ему Борец. – Дано... Что же дано? Ой, я опять сказал слово три раза подряд. Значит, для решения задачи у нас есть все необходимые данные. А теперь тащи сюда бумагу и чернила – самые лучшие, какие сможешь достать.
Бобр достал из портфеля бумагу, перья и чернила – всё в неограниченном количестве. Как только он это сделал, из своих нор повыползали всякие гады и вытаращились на странную парочку. Но Борец за вычислениями ничего не заметил. Он писал одновременно обеими руками и в популярной манере объяснял Бобру ход своих мыслей:
– Возьмем три – вполне натуральное число. Прибавляем семь, затем десять, умножаем на тысячу, отнимаем восемь, результат делим на девятьсот девяносто два. Да минус семнадцать, и в итоге приходим к абсолютно непреложной истине. Я бы с удовольствием изложил вам суть моего метода, но я сам его осознал только что. И кроме того, у меня нет времени, а у вас – умственных способностей, чтобы разобраться в этом. Впрочем, можно поговорить о чем-нибудь другом. Я ведь прозрел одну ужасную тайну и не почту за труд дать вам урок естественной истории.
Тут он принялся излагать Бобру свою теорию. Он делал это гениально и неприлично, потому что верх неприличия – показывать свою гениальность особенно натурам недостаточно просвещенным. Все социальные катаклизмы происходят по этой причине.
– Хруп-Хрупа нельзя описывать обыкновенными словами, – начал Борец, – потому что эта птица поюнна и вабна...
– К а к о в а, простите? – не понял Бобр.
– В а б н а, – ответил Борец. – И п о ю н н а. Когда птица Хруп-Хруп стала... такой, какова она есть, она сошла с ума и вознамерилась перещеголять весь мир в области моды. Кроме того, Хруп-Хруп никогда не забывает старых знакомых (только старых – молодые не в счет). А еще – обожает благотворительность: не в том смысле, что занимается ею, а просто обожает ее как таковую.
[justify]Деликатесы из Хруп-Хрупа не идут ни в какое сравнение с бараниной,