После
отказа наполеоновская армия стремительно оккупировала Португалию (19–30
ноября), однако 29 ноября, буквально за день до занятия французами Лиссабона,
будущий король Жуан VI Браганса (в то время регент при своей душевнобольной
матери) вместе с двором успели бежать – и столица Португальской империи
надолго была перенесена в Рио-де-Жанейро. Когда в 1821 г. Либеральная
революция в Португалии заставила Жуана VI вернуться в Лиссабон, его сын Педру I
остался в Америке и 7 сентября 1822 г. провозгласил независимость Бразильской
империи.
В мае 1808 г. Наполеон, сломив сопротивление Бурбонов, заставил их отречься от
престола и сделал своего брата Жозефа испанским королём. Протест против
навязанной смены законных правителей в американских владениях Испании
запустил в мае 1810 г. войны за независимость, в основном завершившиеся к
декабрю 1824 г. победой повстанцев повсюду, кроме Кубы и Пуэрто-Рико.
Политики и пресса в США в основном поддерживали «южных братьев», которые
следовали их пути: республиканская революция против европейской метрополии, –
но поддержка эта оставалась риторической. Вашингтон вёл сложные переговоры
со слабевшим Мадридом, отвлечённым борьбой против повстанцев, и переговоры
эти увенчались блестящим успехом: по договору Адамса‒Ониса от 22 февраля 1819
г. (ратифицирован 22 февраля 1821 г.), Соединённые Штаты получили Флориду и,
главное, – южную границу от Атлантического до Тихого океана с Новой Испанией,
которая в год ратификации окончательно стала независимой, пусть ещё не
признанной, Мексикой. Очевидно, трансконтинентальная южная граница
подразумевала такую же границу на севере, с Канадой, препятствуя британской
экспансии, и усиливала доводы в возможных спорах с Россией. После вступления
договора Адамса‒Ониса в силу Вашингтон признал независимость молодых
испаноамериканских республик (май 1822 г.), за торговлю с которыми развернётся
соперничество с Великобританией.
Священный союз, созданный державами-победительницами Наполеона в 1815 г.,
чтобы предотвратить революции и войны, сохранить законные (легитимные)
монархии в их закреплённых Заключительным актом Венского конгресса (8 июня
1815 г.) послевоенных границах, принципиально ещё мог согласиться с распадом
Португальской империи на две монархии, но должен был всеми силами
противостоять республиканской войне за независимость. Наблюдателю могло
показаться, что европейские монархи настроены решительно. 19 ноября 1820 г. на
Троппау-Лайбахском конгрессе Священного союза (23 октября – 24 декабря 1820 г.,
26 января – 12 мая 1821 г.) Вена, Берлин и Санкт-Петербург в ответ на оживление
революционных движений в Южной Европе подписали протокол о праве государей
на вмешательство для восстановления законной власти[8]. В феврале-апреле 1821
г. Габсбургская империя подавила революцию карбонариев в Италии, в апреле-
октябре 1823 г. французы («сто тысяч сыновей Людовика Святого», как их, с
привычным преувеличением, называли) восстановили абсолютную власть
испанского короля Фердинанда VII, положив конец «либеральному трёхлетию»
(1820–1823) – плоду революции Рафаэля де Риего. Интервенции были
санкционированы Троппау-Лайбахским и Веронским (20 октября – 14 декабря 1822
г.) конгрессами. Не станет ли следующей целью Испанская Америка?
Широкий круг противников посленаполеоновской консервативной реставрации от
конституционных монархистов до радикальных республиканцев-протосоциалистов
видел в Веронском конгрессе триумф наступательной реакции. Однако никаких
планов интервенции в Новый Свет в помощь Мадриду европейские монархи не
строили ни в Вероне, ни где бы или когда бы то ни было – они прекрасно понимали
и слабость Испании, и неизбежность отделения её американских владений[9].
Попавший в консервативную парижскую газету “Journal de Débats” в конце 1822 г.
замысел французского министра иностранных дел Франсуа-Рене де Шатобриана
(великий писатель руководил ведомством с декабря 1822 г. по август 1824 г.)
поставить Бурбонов во главе испаноамериканских государств был лишь «мягким»
(но и выгодным Парижу) сценарием неизбежного признания независимости, на
который, кстати, Мадрид бы не согласился[10].
Если континентальные монархии внимательно следили за событиями в Испанской
и Португальской Америке и выжидали, то Британская империя избрала иной курс.
Ведущая морская держава остро понимала выгоды торговли с независимыми,
слабыми американскими государствами в обход соглашений с Испанией и
Португалией. Главным было не допустить усиления в Испанской Америке
Франции, которой Фердинанд VII стал лично обязан. 24 ноября 1822 г. британский
представитель на Веронском конгрессе герцог Веллингтон представил
европейским дипломатам проект меморандума о признании суверенитета
испаноамериканских республик[11]. 9 октября 1823 г. министр иностранных дел
Джордж Каннинг совместно с французским послом в Лондоне князем Жюлем де
Полиньяком подписали меморандум, в котором признали, что Мадрид свою власть
в Новом Свете не восстановит, и взаимно отказались от присоединения бывших
испанских владений (т.н. Меморандум Полиньяка). Суть этого курса Каннинг
объяснит в палате общин 12 декабря 1826 г., уже после признания Лондоном
независимости испаноамериканских государств в январе 1825 г.: «Я решил, что
если Франция получит Испанию, то это будет Испания без Индий. Я вызвал к
жизни Новый Свет, чтобы восстановить равновесие в Свете Старом»[12].
В августе-сентябре 1823 г. Каннинг несколько раз беседовал с посланником США в
Лондоне Ричардом Рашем, предлагая Вашингтону совместные действия в Южной
Америке, едва ли не стратегический союз в противовес континентальным
державам[13]. Президент Монро, члены его администрации и даже отцы-
основатели США – Томас Джефферсон и Джеймс Мэдисон, с которыми президент
советовался, склонялись принять лестное предложение, но знающий, опытный
дипломат Адамс точно понимал, что международное положение не несёт опасности
Соединённым Штатам[14] и не хотел связывать страну обязательствами перед
Лондоном. В этом нежелании идти на союз с британцами часто видят воплощение
прославленных впоследствии «первооснов» ранней внешней политики США,
выраженных в Прощальном послании (1796) первого президента Джорджа
Вашингтона и в первой инаугурационной речи президента Джефферсона (1801):
«расширяя наши торговые связи», иметь с иностранными державами «возможно
меньше политических связей»; европейские интересы «не имеют никакого или
имеют очень дальнее отношение» к нашим; «воздерживаться от постоянных
союзов с любой частью зарубежного мира» (Вашингтон); «мир, торговля и честная
дружба со всеми нациями – связывающие союзы (entangling alliances) – ни с одной»
(Джефферсон). Но эти «первоосновы» были не догматом, а выгодной стратегией в
конкретных условиях, от которой можно было, если нужно, и отказаться.
Вашингтон просто хорошо рассчитывал свои силы и умело пользовался
возможностями, которые предоставляла свобода рук, скажем, во время
Наполеоновских войн обеспечивая нейтральную торговлю между воюющими
державами и – чтобы обеспечить безопасность этой торговли – разгромив в 1801–
1805 и 1815 гг. магрибинских (берберских) пиратов на юго-западе
Средиземноморья.
В обстоятельствах 1823 г. союз с Великобританией означал присоединение к
меморандуму Полиньяка, т.е. самое главное ‒ сохранение status quo на Кубе:
остров должен был оставаться в руках слабой Испании. В это время Куба обрела
ключевое значение для безопасности и экономики США не только благодаря
географической близости к новоприобретённой Флориде, но и из-за сахарного
хозяйства. Остров-сосед занимал второе место в торговле США после
Великобритании, но грозил восстанием рабов (в 1820 г. – 16 процентов населения
США и 45,6 процентов Кубы).
Виднейшие политики, от виргинца-рабовладельца Томаса Джефферсона до
бостонца Адамса, надеялись, что Куба рано или поздно войдёт в состав США, но
опасались, что их опередят Франция или Великобритания. В апреле 1823 г. Адамс
в инструкциях посланнику в Мадриде Хью Нельсону предложил теорию
«политического тяготения»: «Существуют законы политического (наряду с
физическим) тяготения, и подобно тому, как яблоко, отделённое бурей от дерева, не
имеет иного выхода, кроме как упасть на землю, так и Куба может тяготеть только к
Североамериканскому союзу, который по тем же самым законам природы не может
сбросить её со своей груди»[15]. Когда в газетах появились слухи о британских
планах присоединения Кубы[16], военный министр Джон Кэлхун даже призвал к
войне с бывшей метрополией, тогда как Адамс понимал, что в таком столкновении
остров достанется Лондону[17]. Следовательно, Куба должна оставаться испанской,
но без каких-либо вашингтонских гарантий её status quo.
Таким образом, Адамс увидел в переговорах с Россией «очень подходящую и
удобную возможность» провозгласить интересы США на северо-западе
Американского континента, занять ясную позицию против Священного союза и
одновременно отвергнуть британское предложение, которое бы связало руки
Вашингтона в кубинском вопросе: «Честнее и достойнее будет открыто объяснить
наши принципы России и Франции, нежели идти шлюпкой в фарватере
британского боевого корабля»[18]. После долгих обсуждений президент Монро
решил не обращаться прямо к великим державам, а включить
внешнеполитические тезисы в ежегодное послание.
Меттерних, Шатобриан, буквально все дипломаты континентальных держав,
прочтя президентское послание, не стеснялись в резких выражениях, но никаких
действий не предпринимали[19]. Глубокий историк европейской внешней
политики Пауль Шрёдер точно заметил, что и доктрина Монро, и меморандум
Полиньяка отвечали желаниям держав Священного союза, поскольку применили к
Новому Свету «венские» принципы взаимного самоограничения и отказа от
войны[20].
Однако именно послание Монро убедило и общественное мнение, и даже
политиков и дипломатов США, что Священный союз действительно готовил
интервенцию против молодых республик, которую президент смог чудесным
образом остановить своим словом[21]. Ведущая бостонская газета разместила на
своих страницах новогоднюю оду «Священный союз» – так сказать, стихотворное
переложение «принципов Монро». Ещё целое столетие, пока гарвардский
аспирант Декстер Перкинс не изучил внешнеполитические архивы Парижа, Вены,
Берлина, Санкт-Петербурга, историки во всём мире продолжали верить, что только
доктрина Монро и продиктованный Каннингом меморандум Полиньяка спасли
Новый Свет, и наивно спорили только об одном: кто же сыграл главную роль –
Монро или Каннинг, США или Великобритания.
Американские государства, Великая Колумбия и даже
монархическая Бразилия, обычно видевшая себя частью
«европейской системы», восприняли послание Монро как
предложение союза.
Колумбийский посланник в Вашингтоне Хосе Мария Саласар даже просил
объяснить, какую помощь окажут Соединённые Штаты в случае вмешательства
европейских держав. Ответ Вашингтона был неизменен: США – нейтральное
государство, и никакими обязательствами себя не связывает[22].
Новый государственный секретарь Генри Клей в мае 1825 г.
