никогда
не умирает»)[50]. Никаких действий не предпринимал Вашингтон и во время I
Тихоокеанской войны (1864–1866), когда Испания захватила богатые удобрениями
перуанские острова Чинча. Несмотря на всё это, государственный секретарь
Уильям Сьюард 31 октября 1868 г. сказал, что из «только теории» доктрина Монро
стала, наконец, «необратимым фактом»[51].
Действительно, доктрину Монро стали чаще использовать,
чтобы оправдать не просто право на вмешательство, но прямую
аннексию территорий.
31 мая 1870 г. президент Улисс Грант, ссылаясь на доктрину Монро, призывал
(правда, тщетно) Сенат проголосовать за присоединение Доминиканской
Республики[52]. После победоносной войны с Испанией был присоединён Пуэрто-
Рико (11 апреля 1899 г.) и установлен де-факто протекторат над Кубой (12 июня
1901 г.), 31 марта 1917 г. Соединённые Штаты купили Датскую Вест-Индию (ныне
Виргинские острова, США).
Громкий кризис, связанный с трактовкой доктрины Монро, разгорелся при
президенте Гровере Кливленде (1885–1889, 1893–1897). Во многом, как часто
бывает, он был обусловлен стремлением показать державную мощь собственным
избирателям. Вашингтон пошёл на резкое обострение международной обстановки,
ввязавшись в давний пограничный спор между Венесуэлой и Британской Гвианой
(ныне Гайаной) из-за земли, на которой находились золотоносные прииски.
Рассчитав, что Лондон вряд ли пойдёт на открытое противостояние, 20 июля 1895 г.
государственный секретарь Ричард Олни направил ноту для британского премьер-
министра и министра иностранных дел лорда Солсбери, в которой объявил
принципы Монро «доктриной американского публичного права», подчеркнул
безусловное превосходство Соединённых Штатов с точки зрения как
«национального величия», так и «личного счастья» граждан и сделал ясный,
намеренно грубый вывод: «Соединённые Штаты сегодня – практически господин
(sovereign) на этом континенте, и их желание – закон… [поскольку] безграничные
ресурсы в сочетании с изолированным положением делают их хозяином
положения, практически неуязвимым для всех иных держав». За такой буквально
хамской декларацией следовало скромное предложение решить пограничный спор
арбитражем[53]. Лорд Солсбери ответил только 26 ноября, заметив, что
обстоятельства Венесуэльского кризиса не имеют ничего общего с условиями 1823
г., а доктрина Монро не входит в международное право[54].
Кливленд повторил доводы Олни в послании Конгрессу от 17 декабря 1895 года[55].
В духе новой массовой политики компания Эдисона даже выпустила фильм
«Доктрина Монро» (1896), в котором Дядя Сэм побеждает в рукопашном бою Джона
Булла. Пребывавший в отставке Бисмарк назвал тогда доктрину Монро
«немыслимой наглостью» (unglaubliche Unverschämtheit)[56]. Однако 12 ноября 1896
г. Лондон согласился на арбитраж, по решению которого от 3 октября 1899 г.
Венесуэла получила около 10 процентов спорных земель, причём прииски целиком
достались британцам. 14 февраля 1903 г. новый британский премьер-министр
Артур Бальфур заявил, что приветствует любой рост влияния США в Западном
полушарии[57].
Слова Бальфура связаны с т.н. II Венесуэльским кризисом. После отказа
президента Сиприано Кастро платить по долгам, c 9 декабря 1902 г. побережье
страны блокировали британские, немецкие и итальянские военные корабли. В
накалившейся обстановке европейские державы оказались рады принять
предложение Вашингтона об арбитраже, подписанное 13 февраля 1903 года.
Венесуэла согласилась отдавать кредиторам 30 процентов таможенных
поступлений от морской торговли, но 22 февраля 1904 г. державы, участвовавшие в
блокаде, добились в гаагской Постоянной палате третейского суда решения о
первоочередных выплатах именно им. Это решение встревожило президента
Теодора Рузвельта (1901–1909), поскольку могло стать неприятным прецедентом
для военного вмешательства европейских держав (крупные долги имели многие
латиноамериканские государства, не только Венесуэла). Особенно беспокоило, что
может вырасти влияние новой великой державы – Германии[58]. Ещё 29 декабря
1902 г. аргентинский министр иностранных дел Луис Мария Драго предложил
Теодору Рузвельту принцип: государственный долг не может стать поводом к
военному вмешательству иностранной державы (доктрина Драго)[59] – но
президент США, совершенно в духе доктрины Монро, не хотел ограничивать страну
обязательствами.
6 декабря 1904 г. в ежегодном послании Теодор Рузвельт предложил свой вывод
(следствие, corollary) из доктрины Монро. Текст чрезвычайно интересный – если
уйти от привычного соблазна видеть в нём простое проявление хищного
империализма. Его первый тезис: интересы Соединённых Штатов и «южных
соседей» совпадают, следовательно, Вашингтон заинтересован в их
«стабильности, порядке и процветании». Второй: если в странах Латинской
Америки возобладают правопорядок и справедливость, они обретут процветание,
что будет выгодно США. Третий тезис оправдывает вмешательство – и, будто
следуя первоначальной доктрине Монро, чётко не определён: в одном месте
сказано, что «хронические нарушения (wrongdoing), которые ведут к общему
ослаблению связей цивилизованного общества, в Америке, как и везде,
безусловно, требуют вмешательства какой-либо цивилизованной страны, и в
Западном полушарии приверженность Соединённых Штатов доктрине Монро
может заставить их предпринять такое вмешательство», а в другом – что
вмешательство возможно, в качестве последней меры, «если нарушаются права
США или чтобы предупредить угрозу внешнего вторжения». Суверенитет несёт
ответственность: «…любое государство… желающее сохранить свою свободу, свою
независимость, должно ясно понимать, что право такой независимости не может
быть отделено от ответственности за её должное использование»[60].
Итак, американцы готовы были стать «международной силой порядка»
(international police power) для всего Западного полушария, но в первую очередь для
стран Карибского бассейна, следовательно, провозглашалось право
вмешательства, но в пределах сферы влияния. Высокопоставленный японский
политик, виконт Канэко Кэнтаро (1853–1942) вспоминал, что в 1905 г. во время
переговоров в Портсмуте Теодор Рузвельт в частной беседе сказал ему, что Япония
должна выработать свою, азиатскую доктрину Монро[61]. Что ж, вполне возможно,
что так и было, и Рузвельт думал о нескольких крупных мировых державах,
определяющих пространство вокруг себя.
Новая жизнь старинной доктрины
Итак, в конце XIX – начале XX века доктрина Монро олицетворяла континентальное
могущество США[62]. Столь очевидное превращение доктрины из оборонительной
в наступательную[63] вызвало критику, причём не только в Латинской Америке[64].
Уже президент Кливленд знал, что употребление понятия «доктрина Монро»
«несёт неприятности»[65]. Заметили и цитировали в разных изданиях резко
критическую к доктрине книгу историка, первооткрывателя легендарного инкского
города Мачу-Пикчу, впоследствии политика Хайрема Бингэма[66].
Стремясь изменить империалистическую репутацию доктрины Монро, президент
Вудро Вильсон (1913–1921), во-первых, вернулся к принципу невмешательства, но
распространил его на оба полушария. В своей знаменитой речи в Сенате 22 января
1917 г. Вильсон предложил «доктрину президента Монро как доктрину для всего
мира»: «ни одно государство не должно стремиться распространить свою власть на
другое государство или народ, но каждому народу должно быть оставлено право
самому определять собственный государственный строй, свой путь
развития…»[67]. Во-вторых, он хотел отказаться от присущей доктрине
односторонности и перейти к многостороннему обсуждению общих
межамериканских вопросов[68]. На деле, впрочем, во время кровопролитной,
запутанной Мексиканской революции 1910–1917 гг. Вильсон выбрал прямое
вмешательство. Не признавая генерала Викториано Уэрту, который пришёл к
власти после жестокого переворота, в апреле 1914 г. он на семь месяцев ввёл
войска в портовый Веракрус, чтобы сорвать доставку оружия.
После Первой мировой войны и вплоть до создания ООН в 1945 г. доктрина Монро
действительно обрела силу международно-правового документа. В статье 21 Устава
Лиги Наций (1919–1920) доктрина Монро названа одним из «региональных
соглашений (ententes regionalеs, regional understandings), которые обеспечивают
сохранение мира» и, соответственно, выводятся из-под действия Устава.
Читатель уже не удивится, как можно было назвать
«региональным соглашением» одностороннюю, никем не
ратифицированную декларацию!
Эту статью Устава Лиги Наций открыто осудил президент революционной Мексики
Венустиано Карранса (1917–1920), но вот президент Перу Аугусто Легия (1919–
1930), тщетно надеявшийся на помощь США в территориальном споре с Чили,
повесил портрет Монро у себя в кабинете[69].
С началом Второй мировой войны доктрина Монро понадобилась президенту
Франклину Делано Рузвельту и его политическим союзникам («коалиции Нового
курса»), чтобы объяснить союз с Великобританией, а затем участие в войне. Слова,
ставшие гимном континентальному изоляционизму американцев, теперь оказались
нужны, чтобы доказать необходимость с этим изоляционизмом распрощаться. 29
декабря 1940 г. Рузвельт, выступая по радио в одной из своих «бесед у камина»,
сказал, что «наше правительство задумало доктрину Монро как меру защиты перед
лицом угрозы против этого полушария со стороны союза континентальной Европы.
Затем мы охраняли Атлантику, вместе с британцами как нашими соседями»[70].
Упомянутый выше Уолтер Липпман в 1943 г. писал, что якобы в 1823 г. «жизненным
интересам этой страны угрожала объединённая мощь Старого Света», но
«[б]езопасности, которой Монро удалось добиться дипломатией, Вильсон и
Рузвельт не смогли достичь, не вступив в войну»[71]. В 1939 и 1941 гг. выйдут
короткометражные пропагандистские фильмы о доктрине, первые после 1896 года.
В начале холодной войны острие доктрины было направлено против Советского
Союза, в котором хотели видеть преемника александровской России. Именно так
представлял доктрину Монро 16 марта и 30 июня 1954 г. государственный
секретарь Джон Фостер Даллес, готовя общественное мнение к свержению левого
правительства Хакобо Арбенса в Гватемале[72]. Когда 12 июля 1960 г., через
полтора года после Кубинской революции, Никита Хрущёв сказал на пресс-
конференции, что доктрина Монро мертва, с его словами официально спорил
государственный департамент[73]. Но золотой век доктрины Монро уже остался в
прошлом[74]. Президент Джон Фитцджеральд Кеннеди (1961–1963) считал
Латинскую Америку «самым опасным регионом мира», боялся продвижения
советского социализма в Западном полушарии и понимал, что упоминание
доктрины Монро усиливает антиамериканский настрой[75]. Даже во время
Карибского кризиса Кеннеди аккуратно избегал слов о доктрине[76]. 18 ноября
2013 г. государственный секретарь Джон Керри в штаб-квартире Организации
американских государств в очередной раз объявил, что «эра доктрины Монро
закончилась»[77].
Как и во многих других областях североамериканской жизни, всё переменилось с
избранием Дональда Трампа (2017–2021). Лозунг «Америка прежде всего»
предполагал сужение международных обязательств Вашингтона, и политики
вспомнили про старую сферу влияния. 1
