февраля 2018 г. в Техасском университете
государственный секретарь Рекс Тиллерсон заявил, что доктрина Монро
необходима против усиления Китая: она «столь же важна сегодня, как и в тот день,
когда была написана»[78]. 25 сентября 2018 г. на открытии Генеральной Ассамблеи
ООН президент Трамп упомянул доктрину, говоря о противодействии Китаю и
России[79]. 17 апреля 2019 г. советник по национальной безопасности Джон
Болтон, объявляя новые санкции против Венесуэлы, Кубы и Никарагуа, заметил:
«[Д]октрина Монро жива и отлично себя чувствует»[80]. Наконец, 24 мая 2023 г.
губернатор-республиканец Флориды Рон Десантис, объявляя начало своей
президентской кампании, сказал, что США нужна новая доктрина Монро «для XXI
века», против Китая, – и эти слова одобрил в “Washington Post” сотрудник
Гуверовского института Шон Мирский[81].
* * *
Какое же будущее ждёт 200-летнюю доктрину? Чтобы попробовать ответить на этот
вопрос, вернёмся к спорам первой половины XX века. Вывод Рузвельта о
«международной силе порядка» (как и, возможно, его мысли об «азиатской
доктрине Монро») явно повлиял на столь популярный в нашей стране замысел
президента Франклина Делано Рузвельта о «четырёх полицейских» (США,
Великобритании, СССР и Китае), которые разделили бы региональную
ответственность за послевоенную мировую безопасность и экономический рост.
Однако победила гегемония США, но сдержанная СССР, – наступила холодная
война.
Всемирный «однополярный момент» после 1991 г. завершается
не «концом истории», а невиданным обострением чуть ли не
всех мыслимых международных противоречий.
Время единой державы-гегемона уходит. Не исключено, что сейчас мы идём к
миру, где одновременно будет продолжаться глобализация (многие границы по-
прежнему стёрты, хотя некоторые из них успели возвести заново) – и вырастут
несколько больших, возможно, не оформленных юридически блоков, с
разнообразием ограниченных суверенитетов, причём без ясных обязательств, с
нечёткими, но всё же существующими сферами влияния крупных держав
(привычные представления о силе, в т.ч. военной, сейчас меняются, но
неравенство сил всё же сохранится). Это чем-то напоминает эпоху «классической»
доктрины Монро. Возможно, есть резон в тех самых рузвельтовских
«международных силах порядка» («полицейских»), которые бы создавали
пространства внешней и внутренней безопасности и экономического роста?
Очевидно, это будет лучше гоббсовской анархии, «войны всех против всех».
Критик-марксист скажет, что ограниченный суверенитет означает не только
политическую, но и экономическую эксплуатацию: хотя Теодор Рузвельт и говорил,
что интересы США и латиноамериканских государств едины, на деле одни богаты
ровно потому, что другие бедны, и не случайно, что в середине XX века как раз на
латиноамериканском материале была разработана теория зависимости. Но
насколько такая зависимость предопределена? История не только
социалистического содружества[82], но и Западной Европы и Японии после Второй
мировой войны показывает, что ограниченный суверенитет необязательно несёт
бедность и хозяйственную подчинённость, диспропорции развития – иначе бы в
Соединённых Штатах с 1970-х гг. немецкие и японские автомобили не стали бы
популярнее собственных.
Но как обозначить пределы «ограничения» суверенитета? Как отделить это
ограничение от прямого диктата сильного? Как обеспечить многосторонность,
даже демократичность в принятии решений внутри пространств ограниченных
суверенитетов и не впасть в анархию? Тогда потребуется не только «доктрина
Монро для XXI века», но и обеспеченная силой «доктрина Драго для XXI века».
https://globalaffairs.ru/
********************
Материалы из Сети подготовил Вл.Назаров
Нефтеюганск
2 апреля 2026 года
