предложил России
выступить посредником в признании Мадридом независимости молодых
республик, чтобы Испания могла целиком сосредоточиться на удержании власти на
Кубе и Пуэрто-Рико[23]. Каннинг в ответ предложил трёхстороннее соглашение
Великобритании, Франции и Соединённых Штатов об отказе от претензий на Кубу,
которое Вашингтон, разумеется, отверг[24]. США готовы были противостоять плану
колумбийско-мексиканской экспедиции на Кубу, который собирались обсуждать
летом 1826 г. в Панаме на первом конгрессе американских государств, созванном
Симоном Боливаром[25]. Красивая идея республиканского полушария[26]
затушёвывала основной смысл «объединённого политического курса» – прямые
интересы безопасности и народного хозяйства в понимании вашингтонской
администрации.
Яркие «принципы Монро» стали ответом на сложившийся из многих частей
американский кризис – скорее, правда, воображаемый, чем настоящий. После его
разрешения о них забыли почти на два десятилетия[27].
От обороны к наступлению
Несмотря на очевидную общность судьбы – и США, и новые испаноамериканские
республики обрели независимость в революциях против европейских метрополий,
– связаны они были, как видно из торговой статистики, не очень тесно. Расстояние
от Нью-Йорка до Буэнос-Айреса по прямой в полтора раза больше расстояния до
Лондона. Главное место в латиноамериканском внешнеторговом обороте и в
инвестициях вплоть до 1930-х гг. занимала Великобритания. Куба, где уже с 1820-х
гг. экономически господствовали США, долго оставалась исключением, ведь даже
в соседней Мексике объём торговли с северным соседом достиг британского
только в 1880-е гг., правда, в 1910–1911 гг. уже превышал последний почти
впятеро[28]. В XX век Соединённые Штаты войдут настоящим гигантом – первой
экономикой мира и четвёртой страной по населению (76,2 млн человек, из которых
39,6 процентов горожане, – 4,6 процентов от мирового, ровно как, кстати, и в 2000
г.), с растущими промышленностью и сельским хозяйством, после Гражданской
войны повсеместно основанном на свободном труде. С коренным изменением
места США в мире трактовки доктрины Монро менялись, подчас столь же
радикально, но сама она удивительным образом сохранялась и по-прежнему ни к
чему Вашингтон не обязывала.
К началу – середине 1830-х гг. независимость новых американских государств
признали ведущие европейские державы. 3 января 1833 г. Лондон бескровно
вернул себе контроль над аргентинскими Фолклендскими (Мальвинскими)
островами, утраченный ещё в 1774 году[29]. В 1833–1834 гг. и 1836–1837 гг. через
два кризиса в отношениях с европейскими державами прошла Великая Колумбия:
французский консул в Картахене был приговорён к тюремному заключению за
драку («дело Барро»), после чего к порту подошли французские корабли – и почти
через год консул был освобождён, его убытки возмещены, ряд чиновников
наказаны; ровно та же история повторилась с британским вице-консулом в Панаме
(тогда ещё колумбийской провинции)[30]. Соединённые Штаты в эти дела никак не
вмешивались. Только после того как 27 ноября 1838 г. Франция, используя жалобу
французского пирожника, чьё имущество было разграблено близ Мехико во время
одной из гражданских неурядиц, развязала т.н. Кондитерскую войну (Guerra de los
pasteles, Guerre des Pâtisseries), объявив блокаду всех мексиканских портов и заняв
крупнейший атлантический порт Веракрус[31] (а с 28 марта 1838 г. поддерживала,
на похожих основаниях, морскую блокаду аргентинского побережья), палата
представителей США 11 февраля 1839 г. приняла резолюцию, где прямо
цитировалось послание от 2 декабря 1823 года[32]. Никаких последствий, впрочем,
эта резолюция не имела; мир с Мексикой был заключён при британском
посредничестве 9 марта 1839 г., соглашение с Аргентиной – 29 октября 1840 года.
Тем временем с 1821 г. переселенцы из США осваивали техасские просторы, так
что их численность быстро превысила местное мексиканское население. 2 марта
1836 г. переселенцы объявили о создании независимой Республики Техас. Новый
президент, южанин Джеймс Полк (1845–1849) целиком посвятил свой
президентский срок расширению территории как в юго-западном, так и в северо-
западном направлениях. 24 октября 1845 г. президент в своём дневнике заметил,
что «народ Соединённых Штатов» не должен отдать (мексиканскую!) Калифорнию
Великобритании или иной державе, но, «вновь утверждая доктрину мистера
Монро» (“reasserting Mr. Monroe’s doctrine” – ещё не “Monroe Doctrine”), ему, Полку,
удастся получить и Калифорнию, и Орегон[33]. Так впервые, но ещё не во
всеуслышание, «принципы Монро» стали «доктриной» (о значении этого слова –
чуть ниже).
Курс на присоединение Техаса вызвал недовольство британского и французского
правительств[34], и 8 декабря 1845 г. в своём первом ежегодном послании Полк
процитировал подзабытые «принципы Монро», заметив, что территориальная
экспансия США вызывает сопротивление европейских держав, думающих о
«балансе сил» в Новом Свете, но Вашингтон выступает против любого
вмешательства Старого Света[35]. Слова президента вызвали 12 января 1846 г.
открытый протест французского министра иностранных дел Франсуа Гизо в
Национальном собрании[36]. Присоединение Техаса стало поводом для войны с
Мексикой (1846–1848), итогом которой станет потеря южным соседом 55 процентов
(!) земель.
Во время Мексиканской войны в Вашингтон прибыл представитель креолов в
юкатанской «войне каст» (1847–1901). 29 апреля 1848 г. Полк вновь процитировал
слова Монро, предложив послать войска на Юкатанский полуостров для защиты
«белой расы» от индейцев майя, но главное – чтобы опередить такую же помощь
со стороны Испании или Великобритании. Сенат, впрочем, согласия на отправку
войск не дал[37].
Полк цитировал слова Монро дословно, но смысл получался уже иной,
противоречащий оценке Пауля Шрёдера: не взаимное «самоограничение», а
притязания на территориальную экспансию и на гегемонию США в Западном
полушарии. Примечательно, что, если в начале 1820-х гг. расширение за счёт
Мексики поддерживали все политики, в т.ч. северяне, в середине 1840-х Полку
пришлось преодолевать сопротивление представителей северных штатов. Против
войны и присоединения новых земель выступили даже былые экспансионисты
Джон Куинси Адамс и Генри Клей.
В те же годы развернулась борьба за влияние в Центральной Америке.
Правительство Новой Гранады (Колумбии), которой тогда принадлежала Панама,
выбирало между британскими, французскими и североамериканскими
предложениями построить железную дорогу через перешеек и предпочло
последнее. 12 марта 1846 г. поверенный в делах в Боготе Бенджамин Олден
Бидлак и cекретарь по иностранным делам Мануэль Мария Мальярино подписали
соглашение (договор Мальярино–Бидлака), в статье 35 которого США
гарантировали нейтральный статус Панамского перешейка[38]. Это положение
затянуло ратификацию договора в Вашингтоне до 3 июня 1848 г., поскольку
сенаторы видели в этой гарантии тот самый «связывающий союз», против которого
предупреждали Вашингтон и Джефферсон. К этому времени война с Мексикой уже
завершилась, а в присоединённой Калифорнии с января 1848 г. началась «золотая
лихорадка», которая и определила судьбу Панамы, – первый поезд пройдёт по
Панамской железной дороге уже 28 января 1855 года.
Вашингтон и Лондон договором Клейтона–Булвера (Clayton–Bulwer Treaty) от 19
апреля 1850 г. (вступил в силу 4 июля) гарантировали равные права держав и
нейтральный статус канала через Центральную Америку, который, как мы знаем,
будет построен (Соединёнными Штатами, не Великобританией)[39] только в 1904–
1914 годах. Недавний государственный секретарь (1845–1849) и будущий президент
(1857–1861) Джеймс Бьюкенен был недоволен текстом этого договора, сказав в
частном письме, что он «пересматривает доктрину Монро и направляет её скорее
против нас самих, нежели европейских правительств»[40]. 6 января 1853 г. член
палаты представителей от недавно присоединённой Калифорнии Эдвард Колстон
Маршалл сослался на «доктрину Монро», требуя присоединить Кубу[41].
Окончательно термин «доктрина Монро» вошёл в повсеместный обиход с
резолюцией, предложенной сенатором от Мичигана Льюисом Кассом 18 января
1853 г.: в ней, во-первых, утверждался принцип неколонизации (причём прямо
цитировалось послание от 2 декабря 1823 г.), и во-вторых – предлагалось
рассматривать любое посягательство на кубинский статус-кво со стороны
европейских государств как недружественный акт[42]. Уже 28 января 1856 г. Касс
сказал в Конгрессе о «часто обсуждаемой доктрине Монро» (oft-debated Monroe
Doctrine)[43], и его правоту доказывает приведённый ниже график.
Так с середины XIX века три абзаца из президентского послания 1823 г. стали
восприниматься как «доктрина», т.е. буквально богословское учение, но,
повторюсь, ни к чему притом не обязывающее. Крупный испанский историк и
дипломат Сальвадор де Мадарьяга[44] заметит, что доктрина Монро на самом деле
– даже не «учение», а два догмата: «о непогрешимости американского президента
и о непорочном зачатии [северо]американской внешней политики»[45]. Что ж,
основательница секты «христианской науки» (Christian Science) Мэри Бейкер Эдди,
приветствуя подписание русско-японского Портсмутского мирного договора,
напишет в главной бостонской газете: «Я строго верю в доктрину Монро, в нашу
Конституцию и в Божественные законы»[46]. В столетний юбилей доктрины, 2
декабря 1923 г., приверженцы Мэри Бейкер Эдди опубликуют эти слова на
отдельной рекламной полосе “New York Times”.
Выдающийся журналист, советник многих президентов Уолтер Липпман[47]
написал в 1915 г., что сами по себе принципы Монро «то ли что-либо значат, то ли
не значат ничего», однако это «созвездие привязанностей» (cluster of loyalties)
обладает силой убеждения для народа США и, соответственно, может быть
политически использовано[48]. Забегая вперёд, скажу, что и сам Липпман через 28
лет употребит доктрину Монро с пропагандистской целью.
Триумф доктрины Монро как олицетворения североамериканской внешней
политики и даже североамериканского самосознания сохранял Вашингтону
пространство свободы. Точно опишет место доктрины забытый советский юрист-
международник И.М. Боголепов: «Более чем столетняя история принципов
доктрины Монроэ показывает, что эта доктрина очень похожа на зонтик-антука (en
tous cas), охраняющий своего владельца и в дождь, и в солнечный день»[49].
Франко-британская блокада аргентинского побережья (1845–1850) в поддержку
Уругвая, с которым воевала Аргентина, французская интервенция в Аргентину
(1848), наконец, Межамериканский конгресс в Лиме в 1847 г. остались без
внимания официального Вашингтона. В декабре 1861 г., после того как Мексика
отказалась платить по долгам, в Мексику вторгся французский (до апреля 1862 г. ‒
франко-испано-британский) экспедиционный корпус, ставивший задачей
поставить во главе объятой кризисом страны австрийского эрцгерцога
Максимилиана. Разумеется, любые возможные действия Соединённых Штатов в
Мексике останавливала собственная гражданская война; священник и борец с
рабством Джошуа Ливитт, боявшийся, что смута в Мексике усилит южную
Конфедерацию, призывал президента Авраама Линкольна к вмешательству,
ссылаясь на доктрину Монро – «аксиому в политической науке» («правда
