- Нет! – невольно вырвалось у Глеба.
- Что, нет? – Только теперь Софья повернулась к нему.
Выглядит она гораздо лучше, чем приехала сюда несколько месяцев назад. Правда, похудела немного, да сохранилась некоторая бледность, только все это уже ничего – время лечит душевные раны.
- Глеб, я чувствую, что в твоем молчании кроется какая-то страшная тайна. Почему ты мне ничего не хочешь говорить?
- Соня, мне сегодня нужно ехать в Москву. Алексей телеграфировал, что старик мой третьего дня Богу душу отдал. На похороны не успеваю, но засвидетельствовать должен… исполнить… вступить в права…
- Я с тобой. Мне уже гораздо лучше. Только… скажи… скажи, ты действительно… способствовал смерти?
- Хорошо. Проведем осень на Волге. Я покажу тебе одну сгоревшую от молнии старую березу. Я видел, как она горела. А за минуту перед тем, я сам был под этим деревом и…
- Ты мне не ответил.
- Соня… меня тогда там не было. Этого довольно.
Ангел поднялся с дивана, потянулся.
- Да-с, умеешь ты создать интригу на пустом месте. Такого туману напустил. Только все равно когда-нибудь всплывет. А старика… я имею в виду гостя недавнего, жалко – срок его еще не вышел. Хотя… сам виноват, не следовало ему совать нос, куда не следует…
Все, засиделся я. До встречи. Тебе же советую – сегодня не езжай, да и завтра тоже… А сейчас, лучше подойди да приголубь жену. Самый что ни на есть момент… ах, ты… столько там страсти накопилось, ты еще такого и не испытывал. Хм, завидую. А то я вижу, что ты на баб местных начал заглядывать, даже старуху кухарку уже без неприязни воспринимаешь. Оно и понятно – траур трауром, а… да что мне тебя учить, пора бы и закончить поститься. Кстати, выгляни в окно, гроза мимо прошла, даже краем не задела – хороший знак. А все же раньше третьего дня и не думай…
И еще… я тут мельком на твою «пробу, пробу» взглянул… мудрено, не по современному, но кто его знает… главное, с чувством. Свежо, молодо. Так сказать «из глубины скорби к радости жизни» или как там, у Бетховена в «Оде к радости»? Хвалю.
Из дневника Глеба Фатюнина.
13 сентября. На Волге.
Двадцать седьмой год только пошел, а мысли о смерти посещают все чаще и чаще. И не по вечерам, когда очередной день подходит к концу и тоже умирает, но более всего по утру. Проснусь и первая мысль – зачем живу? Для чего? Странно, казалось бы - ожидалось, что здесь, в имении что-то должно возродиться из памяти детства, дарующее новые силы. Но не случилось, не произошло. Кресты унылые на кладбище не вызывают ничего. Мать не знаю, отца не любил. Последние десять лет почти и не вспоминал.
Дождь, грязь непролазная. А тут еще и холера, мрут целыми деревнями. Тоска. Какая тоска во всем. Слоняемся по дому с утра до вечера, и, кажется, скоро возненавидим друг друга. Соня стала очень раздражительна. Я тоже не нахожу себе места, скорее бы в Москву.
Писать пробовал – бросил… мутно все.
Постоянно перемалываю в голове мысль. Тогда… тогда я мог стоять за деревом. Хотел я стоять тогда за деревом. Вот в чем вся штука. А может, и действительно стоял. По крайней мере, Он-то уж точно там находился. Так ведь не признается. Тоже стал саркастичен донельзя.
Застрелиться что ли? Просто так, из любопытства. Или назло Ему… что почти одно и тоже.
1880 год. Москва.
Ночь. Безлюдная Тверская. Тусклые фонари поблескивают под редким, уже по-летнему теплым дождем. На Страстной площади привыкает к своему месту бронзовый Пушкин, установленный третьего дня. Вокруг памятника много корзин с цветами, венки.
Вот и еще один большой венок прилег к подножию памятника. Положивший его, снял шляпу и низко поклонился поэту. Сухонький, ссутулившийся, в неловко висящем на нем летнем пальто. Рубашка успела за день изрядно помяться, да и галстук повязан неумело, того и гляди развяжется.
Из остановившейся невдалеке коляски легко спрыгнул молодой человек, пару секунд всмотрелся в стоящую возле памятника фигуру, затем подошел и тихо произнес.
- Здравствуйте, Федор Михайлович.
Достоевский слегка вздрогнул от неожиданности, оглянулся.
- Доброй ночи… мы знакомы? Не припоминаю, уж извините…
- Сегодня мечтал подойти к вам в Собрании после вашей речи, но куда там. Признаюсь, находился в таком же восторге, что и присутствующие. Вам непременно нужно напечатать свое «Слово о Пушкине». Непременно.
- Я так и хотел бы поступить. Но вы себе не можете и представить, сколько раздражения, какой поток критики вызовет это «Слово» у всех тех, кто сегодня так шумно аплодировал. На себя же обидятся, что так были несдержанны в своих чувствах, да и начнут… кто во что…
- Федор Михайлович. Конечно, вы меня не помните. Восемь лет прошло. Мы с вами встречались однажды у Майкова по поводу ваших «Бесов» и моих литературных потуг.
- Что-то такое припоминаю… смутно.
- Глеб Фатюнин. Тогда еще студентом был. Тогда же при вас свою статейку и порвал, больше не балуюсь…
- Да-да-да, теперь вспомнил. Фатюнин… э… коммерсант миллионщик Фатюнин вам кем?..
- Это я и есть.
Невольно строгое удивление мелькнуло в лице Федора Михайловича. И Глеб это заметив, поспешил добавить
- Но это совершенно не важно. Я большой поклонник вашего таланта. Читаю все. Не со всем согласен, вы уж простите за откровенность, но преклоняюсь перед вашим стоицизмом…
- Стоицизмом? Вот так меня еще никто не ругал.
- Немного неправильно выразился, извините. У меня к вам предложение. Вы когда возвращаетесь в Петербург?
- Завтра. Вернее, уже сегодня вечером.
- Очень хорошо. Предлагаю ехать вместе. Курьерским. У меня купе, и я один. Не составите компанию? Могли бы побеседовать, с пользой использовать время. А нет настроения, так и просто помолчать. С вами и молчать должно быть весьма полезно.
- Не знаю, право же…
- Не беспокойтесь, вы меня ничуть не стесните. Напротив, я буду вам весьма благодарен, если вы примите мое предложение. Вы теперь в гостиницу?
Федор Михайлович огляделся вокруг, будто только теперь сообразив вдруг, что стоит на площади.
- Да-да, конечно. Вот только извозчика поймаю.
- Прошу в мою коляску. Подвезу. Вы где остановились?
- В Лоскутной, близ Иверских ворот.
- Удобно вам там? А то и ко мне можно. Жена в Петербурге, а здесь у меня дом пустой, совсем рядом.
- Благодарю, за приглашение, но…
- Понятно, не настаиваю. Только завтра, перед отъездом я уж за вами заеду. Вы уж позвольте.
- Пожалуй… пожалуй, я приму ваше предложение.
«Может быть рассказать? Исповедоваться, коли случай такой представился? И что же я ему расскажу? Про сны? Про Него? Про мою галлюцинацию? Кстати, уж почти три месяца как не посещает.
А может это и не галлюцинация вовсе, а и на самом деле нечто… недоступное пока нашему пониманию, непосредственному восприятию, но реально существующее? Материя, с другими свойствами? Вот ученые же пишут о совершенно неизученных свойствах материи. И тогда… и что тогда? Одно из двух – либо я идиот-шизофреник, либо… либо у меня способность… способность воспринимать, видеть, слышать, разговаривать с Этим. Я даже потрогать его могу…
И что с того, что только я и никто со стороны? Само по себе, это отступление от нормы… от нормальности, и может восприниматься со стороны, как идиотизм. А может это избранность, кто может определить? Но вот же Федор Михайлович и сам страдает эпилепсией. Тоже болезнь нервическая. Может быть, как раз ему и будет понятно мое положение? Сколько уж раз я пытался заговорить об Этом, но каждый раз что-то меня останавливало. Или же собеседника не находилось, кому можно Это доверить. Но и не только это останавливает. Вдруг, если я все же расскажу об Этом, все и закончится? А хочу ли я, чтобы Это кончилось? Вот вопрос, который меня…»
Теплая и светлая ночь. Паровоз сыплет из трубы искрами и мерно отстукивает версты. Скоро уж и Тверь. На столике в купе первого класса остатки ужина, тихо позвякивает в ведерке со льдом бутылка «Клико». Бокал Федора Михайловича почти полон. Не пьет совсем, да и не до вина ему теперь. Разговорился Федор Михайлович, и если в начале говорил тихим глухим голосом, то с полчаса назад неожиданно воодушевился и теперь его, вероятно, слышно и в коридоре.
- …мне, как какой урок твердят «Не стоит желать добра миру, ибо сказано, что он погибнет». В этой идее есть нечто безрассудное и нечестивое. Сверх того, чрезвычайно удобная идея для домашнего обихода «коли все обречены, так для чего же стараться, для чего любить, добро делать? Живи в свое пузо…».
Неожиданно встретив отсутствующий, погруженный в себя взгляд Глеба, остановился, и как будто даже сконфузился.
- Глеб Павлович, я, вероятно, вам надоел своим стариковским брюзжанием? Вы меня, похоже, и не слушаете вовсе?
[justify]- Ну, что вы, Федор Михайлович! Слушать вас одно наслаждение – встрепенулся Глеб - Между прочим, последний раз я слушал вас, когда вы читали вашу легенду «О Великом Инквизиторе», с полгода тому назад на каком-то вечере в декабре еще. Поразила она меня тогда, помню необыкновенно. Может быть, ничего лучше и не слышал… разве что из Евангелия. Тогда еще помню, хотел подойти к вам, но тоже как-то не получилось даже близко подступиться. Вот только теперь могу вам сказать, слова благодарности. Многое мне объяснилось тогда. Если помните, восемь-то лет назад, я отстаивал правоту и неизбежность в России «шигалевщины». И, признаюсь, что и сам я в то время искал дружбы с подобными людьми… вроде Бакунина и Нечаева, и не без успеха. Даже и теперь многие из этих социалистов-террористов, знакомы мне, некоторым приходилось и помогать. Да только после «Инквизитора» вашего словно глаза наново распахнулись – дано было мне увидеть, куда могут завести эти анархисты, к какому хаосу,
