В милиции сочинил… собственно и не сочинил даже, сказал правду, что родился в деревне под Нижним Новгородом. Меня и отправили с сопровождающим в Нижний. Плацкартном. Были проблемы с коробкой, но я уперся… отвоевал.
Хотел попасть на место к 13 мая. Была такая мысль, что непременно должен Ангел появиться на том же самом месте. Рассудил так - если тогда мне было двенадцать, то и теперь тоже… «двенадцать». И по закону «зеркальности»…
Лучше бы не попадал туда!
Вначале повезло. Ночью подъезжали. Поезд наверно в график не вписывался, или наоборот раньше времени… так что остановился не доезжая, в Доскино… Тетка – сопровождающая, в это время в туалете сидела. Ну, я и сошел. Сбежал, в общем, удачно.
Дом, от которого кое-где еще торчат остатки стен с проемами окон. Походил по руинам, заросшим кустарником и крапивой. Господи, как давно же это было. Был дом, в нем прошло его детство. Вот здесь был кабинет отца. Впервые за много лет, вдруг так ясно почувствовал, что отец, наверное, его все же любил, по-своему, тихо.
Вот и сейчас, он как живой стоит посреди кабинета в широком, грязноватом халате перед двенадцатилетним мальчиком, толстый, сильно уже лысый, но восторженно жестикулирующий коротковатыми пальцами - «Представь мой мальчик, Вселенная бесконечна! Если бы себе можно было представить конец Вселенной, то тогда можно было бы совершенно точно сказать – НЕТ БОГА! Ибо, только Бог может сотворить Бесконечность… которая своей неизмеримостью, своим совершенством, только и может служить единственным доказательством Творца… Мне кажется, Глеб, что бесконечное мироздание и вся совокупность природы, во всем своем бесконечном многообразии, вся эта жизнь, даны людям для осмысления их грехопадения, дана как пример невинности. Она, всеми своими листочками, цветами, птицами и насекомыми словно говорит нам: смотрите, люди, как хорошо живется без греха, смотрите, какими вы были до того, как отпали от Бога... Пока жива природа, будет жить и совесть человеческая. А пока жива совесть, не будет конца и у человека, ибо только в этом случае, человек бессмертен...»
В деревне осталось домов десять. Церковь… еще во время войны, купол снесли. В сельпо взял четвертинку, дали без звука.
Кладбище совсем никакое, еле нашел могилки родителей. Вернее, место, где они были.
Водка. Горькая и обжигающая. Русская водка. Может в последний раз. Помянул – так надо. Вот так и не собрался поставить оградку да кресты. Может быть и правильно, все равно бы на металлолом растащили. Свежие-то металлические кресты выдирают, а уж вековой-то давности…
С водки без закуски «поплыл», плакал, тихо как щенок, поскуливая. Долго лежал на заросшем холмике, вдыхая, запахи полыни и мяты, изредка содрогаясь от необъяснимой скорби…
Уже под вечер, нашел тропинку нужную. Дорога к Волге показалась такой долгой, такой длинной… как сама прожитая жизнь. По дороге увидел стог свежескошенного сена и опять содрогнулся душой от нахлынувших вдруг воспоминаний. В таком же стогу сена познал любовь когда-то. Услышал впервые – «Уж, как я тебя люблю, соколик ты мой ясный…» Как же звали ту… самую первую? Обидно, так и не вспомнил. Кажется, Анютой…
К Волге вышел, солнце уже село, на проходящем мимо теплоходе «Афанасий Никитин» иллюминацию зажгли. На берегу долго стоял, озираясь по сторонам, пытаясь найти то самое… и не узнавал ничего.
- Здравствуй, Глеб. Напужал тебя? Извини. – Подошел и погладил по головке. – Ты решил со мной не разговаривать?
- Меня теперь ничем уже не напугаешь. Отвечай - за что? За что? За что?
- Только не надо размахивать кулаками. А то я могу тебя зажать между колен, да отшлепать, как следует. Успокоился?
- За что?
- Это ты про Полину?
- Сам знаешь. Почему именно она? В то самое время, когда…
- Ты так нуждался в «материнской» ласке…
- Сволочь… неужели нельзя было?..
- Я там был не при чем… самолет сам развалился. Там было много… но пришел срок только двум.
- Полине?
- Ну, что ты. Другим… неважно. У нее было шесть секунд, чтобы подумать. И последняя ее мысль… ты думаешь, о тебе, о Глебушке? Вот тут ты ошибаешься. Твоя любимая Поленька успела подумать только о двух миллионах фунтов, что в сумочке на полусотне пластиковых карточек «American express»…
- Ты врешь…
- Побожиться? А это сколь угодно будет. Вот те истинный крест! И не верти башкой, открутится. Нет сегодня грозы, не предвидится. И берез нет. И вообще, мы тогда стояли вон на том месте, где сейчас мэр Нижнего, себе особнячок грохает. Но я не к тому…
- Что еще?
- Ты, как я посмотрю, решил всем гробам поклониться? Как там…- «Любовь к отеческим гробам… и та-та-та-та-там…» дальше не помню.
- Тебе что за дело?
- Так… напомнить хочу. Одно кладбище забыл посетить. Миусское, в Москве.
- Зачем?
- А как же семейство купца Медведева? Верно, забыл?
- Что с того, что забыл? Всех не упомнишь…
- Да… не понимаешь… жаль. Ладно, прощай пока. Есть еще у тебя время понять, а мне подумать…
- Куда ты? Постой! Что я должен понять? Что?..
«Вот так всегда… появится, заморочит голову и в кусты. Какие к черту «кусты»?
***
Вот, примерно так все и было. Тогда, два года назад. В прошлом году не появлялся… А в этом году обязательно должен быть. Я его предчувствую. Еще и потому будет, что я… мне кажется, что я понял. Так кажется. Я понял, о чем он мне два года назад, когда о Миусском кладбище…
Так, пять сигарет осталось, надо до утра растянуть. Только как бы не спалить здесь все. А почему бы и нет? Еретиков всегда палили. Я – еретик… нет, не люблю запаха паленого мяса.
Так. Что было дальше? Дальше «вниз по матушке по Волге». Лодку добыл. Неплохая была лодка. Сверху принесло, прошляпил кто-то. Вместо весла доску подобрал и поплыл малой скоростью. На ночь на островах останавливался. С едой бывала проблема. Однажды дня четыре ничего, кроме воды. Уже за Волгоградом в какой-то деревне продал лодку. Далее пешком вдоль канала. Еще раз захотелось на Черное море взглянуть. До Геленджика добрался, к середине июня. Все лето стоял на рынке, торговал овощами, фруктами «от хозяина». На угол и жратву хватало. По вечерам на берегу сидел, купался, когда не лень было. И все думал, думал… о чем, сейчас и не вспомню.
Все. Кажется, светать начинает. Две сигареты осталось. Одну сейчас, одну потом.
Что еще не забыть?.. Хотя какая разница?
Нет, надо. Потому как через этот случай я и понял все.
Осенью того года я в Омске оказался. Просто залез на пустую платформу и поехал. Куда состав погнали. Мне было без разницы. В Омске сняли. По разным учреждениям потаскали, да опять в детский дом и пристроили. Здесь сказал, что из Грозного. Сирота. Так сказать, «дитя войны». Пожалели.
Я тогда решил – будь что будет, только теперь я из детского дома никуда. Все равно где «молодеть» дальше, на полном государственном обеспечении. Пусть теперь у них будут заботы…
И вот что странно. Временами, я как будто забывал, что мне больше сотни лет. Мне все нравилось – и сидеть за партой, и ребятишки, которые меня окружали. И даже… смешно сказать, первый раз в жизни попал в цирк. Строем попарно сводили. И, ничего – понравилось. Книжки детские читал. Забавно.
Пробовал начать писать «мемуары». Целую тетрадку исписал. Клавдии Семеновне, учительнице литературы показал зачем-то. Заиграла тетрадку. А меня на городскую олимпиаду по литературе. А там писали сочинение по Солженицыну. «Один день Ивана Денисовича». Я писать не стал, больно было вспоминать. А по школьному писать, не хотел. Клавдия Семеновна очень переживала. Даже жаль ее стало немного.
Вот до апреля этого года я так и жил.
А в апреле…
10 апреля вызывает меня к себе в кабинет директор детского дома Иван Борисович… фамилию его, я тогда не знал, ни к чему было. Мы его «Жердяем» звали. Высоченный такой, за два метра и худой. Лет пятидесяти.
- Можно, Иван Борисович? Мне сказали…
- Проходи, Глеб. Садись. Ты у нас в доме почти полтора года, а мне все никак не удается с тобой поговорить по душам.
- А что? Кто-нибудь на меня телегу катит? Я вроде бы ничего такого… курю, так и все курят.
- То, что куришь, это конечно, плохо. Но я хотел с тобой просто «за жизнь» поговорить. Как ты себе свое будущее видишь?
- А никак не вижу. Живу, пока живется.
- Так не всегда же так будет.
- Конечно, не всегда, Иван Борисович. Потом я умру.
- Ну, мы все когда-нибудь…
- Тогда чего об этом…
- Не перебивай старших. Надо еще жизнь прожить.
- Ага, «чтобы не было мучительно больно…»
- Литературу ты знаешь. Это похвально, что много читал. Я, например, только пять лет назад прочел всего Фадеева. Хотя и сам Фадеев. Однофамилец, конечно.
- Иван Борисович… а… скажите… как вашего отца звали?
- Борис Глебович. А что? Его-то давно нет в живых…
- Расскажите…
- Что бы ты хотел?
- О своем отце.
- Да рассказывать почти нечего. Я родился в начале 55-го, а в конце 61-го родителей моих не стало. Так что с семи лет я тоже сирота. В этом детском доме вырос, пединститут закончил, да и напросился сюда обратно, директором. Вот такие дела…
- А как? Как их не стало?
- Убили их. Бандиты убили.
- За что?
[justify]- Да за что бандиты убивают? Ясное дело – бандиты. Ограбили сначала, а потом убили. Меня случай уберег. В середине 61-го отец неожиданно получил от кого-то огромную по тем временам сумму. Жили мы тогда не то, что бедно – как все. А тут вдруг невообразимая сумма. Неделю не могли выдать на руки даже часть денег, отродясь на почте таких сумм в глаза не видели. Пришлось в областном банке заказывать. Да и на руки-то выдали всего ничего. Остальное сразу на сберкнижку определили. Только бандиты этого не знали… так что, верно говорят, деньги еще
