- Мерзавец, всюду ему «классовые враги»…
- Да успокойся ты, наконец. И потом, дальше входных дверей в Совнарком тебя не пропустят. Будет скандал. Ты ведешь себя…
- Пусть скандал! Пусть. Но я хочу любой ценой остановить этот нарастающий хаос.
- Без тебя еще есть, кому останавливать. В ЦК не так много его сторонников. Многие прислушиваются к Кирову.
- Сергею… Мироновичу, кажется. Так. Где мой саквояж? Я немедленно еду в Петро… не могу привыкнуть, в Ленинград к Кирову.
- Все! Хватит! Ты никуда не поедешь! Запомни, если ты так и дальше… то будешь находиться под домашним арестом!
- Сонечка?! И это ты мне… такое?
- У меня от тебя голова болит, у меня куча срочных дел, меня люди ждут. Прости, но я от тебя устала. Тебе надо поехать куда-нибудь отдохнуть.
- Дождался… от дочери…
- Я ушла. Завтра поговорим. Не забудь сходить в парикмахерскую…
- Дверью не хло… да-с…
Софья все-таки хлопнула дверью. Глеб вздохнул, прошел в прихожую и по привычке накинул цепочку. В полутемной прихожей большое зеркало, перевезенное еще с Покровских…
- Вечная проблема отцов и детей? Посторонись, дай войти.
- Здрасте! Тебя только не хватало…
Ангел перешагнул через раму и тут же обернулся. И хотя и не отразился в зеркале, прическу все же поправил.
- Проходи. Чего уж… раз явился, не запылился. Когда последний раз…
- Что вспоминать – два года назад в Пекине. Как раз тогда, когда китайцы посольство трясли. Скандал устроили.
- Чего не успел, того не успел. Не предупредил…
- Ты в это время в борделе пытался…
- Не будем о печальном.
- Не будем. Что, с Сонечкой повздорил? На покой тебе давно пора. Хватит политиканством заниматься, по свету мотаться. О душе пора подумать.
- Как уже?
- Не трясись, еще целых семьсот тридцать дней впереди.
- Успокоил…
- Вообще-то не полагается предупреждать…
- Будем считать, что я ничего не слышал.
- Мой совет тебе. Граф Лев Николаевич из тебя не получится.
- С одной палкой по России? Так это только аллегория. На самом-то деле, граф транспортом воспользовался…
- Вот-вот. Так что, не юродствуй, смирись. Поезжай, куда пошлют. Дочери ты надоел до края… так что, не нагнетай, уходи тихо. Вот сегодня еще отгуляй свой день, коньячку попей, водочки под осетринку из наркомовского пайка, а завтра… или там, через недельку… другую, собирайся в дорогу. Отдыхать пора.
- Спасибо, что предупредил.
- Ты хотел мемуарами побаловаться? Не рекомендую, пустое это дело, никому не нужное.
- Может быть. Может быть…
- Вижу, что расстроил я тебя. Взбодрись, два года это тоже…
- И на том, как говорится…
- А теперь пойдем по рюмочке из шкапчика махнем, для разгона. Лимончик найдется?
- Ананасы есть.
- «Ешь ананасы, рябчиков жуй…
- День твой последний приходит, буржуй»? Это про меня.
- Вот уедешь, глядишь, и у твоей Сонечки в личной жизни что-нибудь переменится к лучшему. Только внуков не жди – не будет.
- Жаль. А может, ты как-нибудь посодействуешь?..
- От святого Духа только Мария смогла. Все! Выпьем. Будь здоров. Сколько еще той жизни ни осталось – вся твоя.
Званый ужин по случаю дня рождения Глеба прошел как самая заурядная, что ни на есть рядовая, пьянка. Народу набилось много, но все знакомые Софьи, из которых Глеб встречал прежде одного или двух, да и те были ему малоинтересны. Краснов был в отъезде, Менжинский тяжело болен. Первый тост еще выпили за его, Глеба Павловича, здоровье. За отца такого замечательного партийного и советского работника, проорали «здоровье и многие лета», а потом все смешалось в кучу. Очень быстро гости напились, и понеслась такая полупролетарская «ай, люли малина», что Глеб, бочком, бочком, прихватив бутылочку армянского коньяка, тихо вышел с квартиры. Медленно по лестнице спустился, вышел на набережную и пошел вдоль Москвы-реки.
Заходящее солнце отражалось от золотого купола Храма Спасителя, воробьи важно разгуливали по парапету набережной. Редкие встречные прохожие чему-то смеялись, вероятно, радовались теплому майскому вечеру и своей влюбленности в этот самый вечер.
А Глебу было грустно. Нет, он радовался тому, что как школьник, удрал из дома, радовался даже проплывающей мимо связке барж. Но это была очень грустная радость.
Вот прошла жизнь, пришлось повидать достаточно на свете. Шутка ли, три раза объехал вокруг земного шарика. Оказалось, не такой уж он большой, как рассказывал в детстве отец Виссарион. Накопил богатства, да и тратил много, не скупердяйничал. А только все это кому теперь? Сонечке дай, так она, задрав юбку, помчится сдавать все на «нужны трудового народа». А значит, все это осядет где-нибудь в банке и эта усатая сволочь будет распоряжаться… Вот уж нет, господа-товарищи, не выйдет. Пусть уж лучше в стене, да в заграничных банках пропадают…
Любил. Соня, Анна, Полина, все они прошли, отдав ему кусочек своего тепла. А семьи по-настоящему так и не получилось. Вот от чего так грустно.
Только теперь почувствовал, что в руке у него бутылка коньяка, купленная в Торгсине. Хотел, было откупорить ее, но передумал. Поставил на парапет и пошел дальше, заложив руки за спину.
Домой вернулся за полночь. Гости давно разошлись, в комнатах было накурено, грязно. На кухне ворчала, гремевшая посудой, Даша. Услышав Глеба, выглянула
- Глеб Палыч, вас обыскались. Теперь всю московскую милицию на ноги подняли. А вы дома. Ужинать будете? Осталось много.
- Нет, Дашенька. Я, пожалуй, пойду спать. Софья Глебовна появится, попроси, чтобы не будила…
- Как скажите, барин.
- Какой я тебе барин? Что придумала.
- И… я что баринов что ли не видела? Да и я у вас с какого года-то? Уж и забыла. А вас… вас я всегда за барина почитала
- Теперь господ всех к ногтю подобрали. Теперь… товарищи.
- Знамо, что так. А при господах-то лучшее было.
- Чем же это?
- Лучшее и все. Только вы Софье Глебовне не говорите, ругаться будет. Вот она «товарищ», а вы, как есть барин.
- И на том спасибо. Спокойной ночи. Тебе-то, поди, еще долго прибираться.
- Так мы привыкшие. Покойной ночи.
***
12 июля 1999 г. Москва
- Поленька, ты где?
- В Нью-Йорке сидим. У нас ночь.
- Извини.
- Ничего, я не спала. А ты теперь где?
- У Оленьих прудов. В Сокольниках. Мы с тобой были…
- Помню. Как ты?
- В Москве жара. Мне плохо без тебя.
- Потерпи, маленький, я скоро. Обещали завтра летную погоду. Послезавтра, рано утром буду в Москве. Слушай! В Лондоне мне удалось, наконец, ЭТО сделать! Теперь мы в порядке. Ты меня понимаешь? Сможем квартиру новую и все остальное. А еще полетим через Женеву, а там, кажется, тоже…
- У меня, кажется, проблема началась.
- Что еще?
- All is over! The penis does not cost. Is not present…- Что не стоит? Говори по-русски.
- Ну, не стало эрекции.
- Господи, я уж подумала… ничего, родной, это мы как-нибудь переживем. Питаешься без меня нормально? Душ принимаешь? Носки меняешь?
- Воды горячей нет. Черт тебя возьми, не строй из себя мамашу.
- Извини, родной. Я просто начинаю привыкать к мысли…
- Я умоляю, ради бога, не надо привыкать. Мне 148! Ты это понимаешь?
- Хорошо! Хорошо, я скоро прилечу, все будет хорошо.
- Прости, я просто запаниковал.
- Я читала, что в Японии одна бабуся девяноста лет…
- Ты мне это уже говорила, что у нее тоже биологические часы обратно пошли. Мне от этого не легче.
- Значит ты не один такой. Значит, как ты… такие, еще есть. Может быть вас много. А это значит, что это общая проблема. Если есть проблема, будет и решение.
- Но когда это решение будет, меня-то уже не станет.
- Возьми себя в руки. Если я тоже начну паниковать, то тогда, действительно, нам станет плохо. Я люблю тебя. И это главное. Еще ты говорил, что если чего-то очень страстно, до дрожи во всем теле захотеть, то не может быть ничего невозможного. Должен быть выход.
- Я тоже тебя очень люблю. Так, как никого прежде. Пожалуйста, прилетай поскорее.
- Это у тебя или у меня пищит?
- У меня деньги в мобиле закончились. Я целую тебя.
- До встречи… я тебе позвоню из Европы.
- Good night…
- Пока…
Который день Москва от жары шипит, пузырится и плавится. Шкворчит асфальт под колесами машин, как подгоревшее сало на сковородке. Даже в полуподвале дома в Дегтярном переулке, в сильно запущенной квартире, днем находиться невозможно. И ко всему этому, тополиный пух, который ковром покрывает бульвары, носится по Тверской, лезет в глаза, в нос. На «России» анонсы «Сибирский цирюльник» и «Так жить нельзя». Они тоже просят дождя, чтобы смыть разом весь пот толпы. В метро приходится просто не дышать. И если в вагон попадает бомж, то поневоле вылетаешь пробкой из всего этого амбре. Скорее наверх, глотнуть такого же отравленного выхлопными газами воздуха.
К полудню добрался до Сокольников. Оленьи пруды «цветут» яркой зеленью – не чистили их, верно, со дня возникновения. Но здесь хоть дышать можно.
- Пацан! Ты, че, крутой? При мобиле, гляжу… Ты че, в отрыв? Тормози. Короче, без базара гони сюда аппарат, целый будешь.
- Отвяжись! Милицию позову.
- Да менты нас тут крышуют. Усек? Короче, не дрочи мозги, гони мобилу! А не то, здесь и уроем.
- А вот это видал? Заполучи, поганец.
Из дневника Глеба Фатюнина.
12 июля 1999 г 22.00
[justify][i]Досталось бы мне сегодня по первое от шпаны. Хорошо, что газовый
