- Но этого не может быть. Это противоестественно природе человека.
- Наверно, так оно и есть. Но я к этому давно привык. Очень давно.
- И что теперь будет?
- Ничего. Сейчас я доем твою чудную окрошку, и будем смотреть олимпиаду. Что у тебя с работой?
- Почему мы постоянно занимаемся только моими проблемами? Мы сейчас говорим о тебе.
- Хотя бы потому, что у тебя вся жизнь впереди, а со мной все ясно. Я проживу еще достаточно долго и умру через неполных тридцать два года. Давай не создавать с этим проблем.
- Почему ты никогда мне не рассказывал?..
- О чем?
- О себе.
- Это что-нибудь изменило бы? Нет. А жалости мне не надо. Я повторяю, я уже привык к мысли, что меня, как и каждого, ныне живущего, когда-нибудь не станет.
- Но не таким же образом!
- Не заводись. Какая разница? Откуда пришел, туда и вернусь.
- Но…
- И давай не будем об этом больше.
- Нет, мы будем об этом. Будем! Будем… в конце концов я люблю тебя.
- Я тебя тоже люблю.
- Ты просто ненормальный. Вот уже восемь лет я тебя люблю… как мужчину. Ты это понимаешь?
- Черт возьми! Что же это такое делается? Все мои женщины за эти сто лет сами, первые признавались мне в любви. Вот это действительно ненормально!
- Я надеюсь, что я буду последняя.
- Ты мне дочь.
- Приемная. Так что инцеста не будет.
- Так ты еще и в кровать меня хочешь затащить? Только этого не хватало. Вокруг тебя так много молодых людей…
- Ты соображаешь, что ты говоришь? Плевать я хотела на… я посчитала уже - через семь лет, если на то пошло, я стану старше тебя. Нас и теперь на улице считают идеальной парой.
- Это кто же считает?
- Все!
- Я не готов к такому развитию событий. И потом…
- Что будет потом, мы обсудим после…
- Нет, ты представляешь? Через двадцать лет, тебе придется мне сопли подтирать.
- Это все равно так и будет.
- Не все равно. Через пару лет, я хотел…
- Свалить от меня? Ты хотел меня бросить? Меня?
- Ты уже взрослая и можешь…
- Надо будет, то я, и пеленки твоим менять буду. Понял?
- Не ори!
- Я не ору.
- Вот и не ори… черт! Эти импортные сигареты сами так быстро сгорают. Пальцы обжег.
- Брось ты ее. Доедай окрошку. Да и я с тобой еще раз поужинаю.
- Пожалуй. Напрасно ты прочла… да и я, старый дурак, давно нужно было сжечь эти дневники.
- Это ничего бы не изменило. Я решила давно… еще тогда, в ботаническом саду.
- Когда обращалась ко мне с непристойными предложениями…
- Я этого не помню. Я помню только, что сразу втрескалась в тебя.
- Это ты придумываешь…
- И я тогда решила, что вот вырасту, стану достойна и…
- Не продолжай даже. Это я уже проходил.
- Скажи, Полину Александровну ты как называл?
- Так и называл.
- Врешь, сукин сын. Я же читала дневники, письма. Ты называл ее Поленька. Почему ты меня так ни разу…
- Потому.
- Не уходи от ответа. Ты меня в дочери взял только потому, что меня так же зовут, как ее?
- Может быть…
- Все. Хватит курить одну за другой. Потом ты мне про нее все расскажешь. Я хочу быть похожей…
- Ты другая.
- Расскажешь, почему вы в двадцать втором расстались. Только потом… завтра. А сейчас, я прошу тебя очень. Назови меня, как ее. Поленькой назови? Ну!..
- Поленька.
Голубым пятном мерцает экран телевизора. Лень вставать и выключать. За окном сереет рассвет. Дверь на балкон настежь, но только теперь ранним утром стало свежо. Узкая холостяцкая кровать тесновата для двоих. Полина, уткнувшись носом в плечо Глеба, посапывает. Ужасно хочется курить. Стараясь не разбудить, потянулся к тумбочке. Все же разбудил.
- Спи, спи, Поленька. Еще рано. Я на минутку встану.
- Который час?
- Возле шести… у тебя на сегодня какие планы?
- Свободна. Позже расскажу. Тебе на работу?
- Позвоню, возьму отгул.
Глеб вышел на кухню, покурил у открытой форточки, открыл холодильник, достал бутылку молока, прямо из горлышка напился и вернулся в комнату. Полина лежала, закинув простыню в кресло. Глеб невольно залюбовался
- Знаешь, ты сейчас на «Венеру» Боттичелли похожа.
- Ты тоже… дядька… ничего. Это здорово, что я тебя тогда закадрила. Правда, ты еще страшно затабуирован и закомплексован.
- Это ты у Фрейда вычитала? В Советском Союзе секса нет, а есть только…
- Разврат и аморалка. И дети берутся только по решению очередной сессии ЦК КПСС.
- Так… мы так с тобой договоримся, черт знает до чего. Давай еще пару-тройку часов поспим.
- Это уж как получится.
- Устроим сегодня выходной. Пойдем на ВДНХ.
- Can be and so, can be and will be. I agree… Go to me. I want you.
- Вот что значит дипломированный переводчик.
- Зубы не заговаривай…
- А эта фразеология еще от той соплюшки осталось… Кстати, в холодильнике у нас мышь удавилась. Кроме бутылки молока…
- Не успела в магазин сходить до девяти. Твоими «романами» занималась.
- Потом схожу в гастроном. А пока, все. Спим!
- Сщас… не дождесся.
Завтракали поздно. Сделали огромный омлет с «докторской» колбасой, кофе с молоком и бутерброды с плавлеными сырками «Дружба».
- Полина…
- Поленька, ты хотел сказать.
- Родная моя. Поленька, скажи… чем тебя не устраивает престижная работа переводчиком в нашем Лондонском посольстве? Сразу после института получить предложение. Тысячи мечтали бы попасть на это место.
- Отец… тьфу, привычка. Глеб! Во-первых, я не хочу становиться подстилкой у дипработников.
- А без этого никак?
- На втором курсе я вступила в партию, вот без этого действительно было «никак». А член партии за рубежом автоматом становится осведомителем КГБ, тем более в посольстве. А чтобы знать…
- Не продолжай…
- Да ты же сам был шпиёном. Что я тебе объясняю.
- Поленька, я никогда ни шпионом, ни разведчиком не был. Тем более, официально.
- Но ты же…
- Как тебе объяснить… я был, как сегодня бы сказали, аналитиком. Я приезжал, куда меня посылали, а чаще и не посылали, сам ехал. Приезжал на место и «нюхал воздух». И все. Потом делал выводы. Часто в этом мне помогал…
- Ангел? Я, надеюсь, что ты меня с ним познакомишь?
- Тебе уже за двадцать, а ты все такая же наивная девчонка…
- Ночью ты мне этого не говорил. И даже, наоборот…
- Я считаю, и всегда считал, что это моя болезнь, что это просто признаки шизофрении.
- Ну да, «Кащенко» тебя никак не дождется. А как же тогда с твоими годами, которые начали убывать?
- Это тоже скорее всего, болезнь. Науке пока неизвестная. Сломалось что-то внутри… и давай не будем о грустном. Лучше сделай, пожалуйста, мне еще один «бутрик». Это у тебя очень вкусно получается.
И только к вечеру выбрались из дома. На ВДНХ не пошли, а гуляли по круговой аллее… тоже ботанического сада, но рядом с метро «Проспект мира». Бывший «аптекарский огород» МГУ.
- Поленька, тебя фильм «Экипаж» подвиг на решение стать стюардессой?
- Я не хочу надолго расставаться с тобой. Это раз. И больше не буду сидеть на твоей шее. Знаешь, сколько стюардесса «с языком» на международных зарабатывает?
- Ты знаешь, может быть, это и правильно. У меня появилась одна идея. У меня… у нас с тобой есть много денег. Мы с тобой несказанно богаты. Но там, «за бугром». Вот ты и поможешь… я попробую продумать, как это все организовать.
- Не в деньгах счастье. Главное, что мы вместе. Поцелуй меня.
- Как? Прямо здесь? При людях?
- А ты никогда не целовался в общественных местах?
- Никогда.
- Много потерял. Это так романтично.
- А ты целовалась.
- А-га, ревнуешь? Целовалась… и не только. Ой, только, пожалуйста, не лезь в бутылку. Не хочешь здесь целоваться, я потерплю до дома. Ты лучше мне расскажи, как случилось, что ты с Полиной в двадцать втором расстался. Из дневника это не ясно. Тебе ведь тогда уже семьдесят стукнуло? Натуральных семьдесят.
- Самых натуральных. Произошло это в Париже. В России уже, как ты знаешь, НЭП был, культурная жизнь заметно оживилась. Артисты много гастролировали. Вот и Полину Антрепренер Рошальский… кажется, Дмитрий Львович, повез ее в составе симфонического оркестра в большое турне. А я в тот момент только из Лондона в Париж приехал. В Лондоне участвовал в организации российского торгового постпредства.
- Воздух «нюхал»?
- От Корзона и Черчилля тогда несло за версту дерьмом, по отношению к России. В общем, дела свои в Англии поделал и перебрался во Францию. Тебе непременно надо побывать в Париже в середине мая. Небо синее-синее. Ласточки вокруг Эйфелевой башни носятся, воздух такой, задохнуться можно. На Елисейских полях платаны цветут, букинисты с книжными развалами, вернисажи под открытым небом. Война только закончилась, парижанки новой модой мир стали удивлять… будешь летать в Орли, сама увидишь. Только боюсь теперь, и Париж успели изгадить новой архитектурой, транспортом загазовать. А тогда…
Да, надо добавить. Еще в девятнадцатом, после того, как у Сони выкидыш случился, я по какой-то причине на Полину зол был, что не уберегла… До этого у нас и ссор-то не было, а тут будто «холодок» между нами пробежал. И в таком вот состоянии, я и уехал. Потом, правда, были письма горячие, с извинениями.
- Я читала ее письма.
- Ну, вот. Тогда в Париже…
***
13 мая 1922 г. Париж.
[justify]Позднее утро.
