И вот уже и за полночь, а в пять утра в дорогу, так что лучше уж и совсем не ложиться. Зойка, правда, не выдержала – забралась на диван с ногами, укрылась Алешкиной шинелькой и тихо посапывает.
- Страшно там?
- Страшно, Алешка… очень страшно. Не страшно, если самого тебя могут, некогда думать, страшно, когда с тобой рядом – раз и кровавое месиво… От моего взвода осталось семь человек, меньше отделения. А там были и первокурсники, пацаны совсем. Но, скажу тебе, Лешка, бить фашиста можно. Мы тоже его угостили. У него кишка тоньше, числом только и может… да теперь и у него сил меньше, окопался гад.
- Да, и уже под самой Москвой. Как так вышло?
- Как, как… потом, после победы будем разбираться. А пока надо фашиста бить. Нас, уцелевших, когда отводили, молодых на учебу в Иваново, а нам, почти выпускникам, «кубик» в петлицу, три дня увольнительных и снова туда. Так вот, пока до Москвы добирался, видел много чего. Видел, какая сила прет из Сибири. Так что погоним мы скоро этих гадов, это я тебе обещаю.
Неужели все? Или затаилась боль, и стоит только приподнять голову, как она снова вопьется в тебя и начнет кромсать. Нужно ее перехитрить, замереть, притвориться неживым и ждать, ждать, ждать. Хватит терпения, хватит.
- Пани Кристина, он будет жить? Вы мне обещали, что он будет жить
- Какой же вы однако… все, я последнюю ампулу морфина вколола, и больше ничем ему помочь я не могу. Теперь все от него, от самого зависит. Спать долго будет, а что потом, то никому не ведомо, уж очень много крови потерял.
- Возьмите у меня еще.
- Чтобы потом еще с вами мне возится? Идите спать, я с ним еще здесь посижу… ну, что еще?
- Спасибо вам
- Идите уже. Мне помолиться надо за него, за нас за всех…
- Так вы веруете?
- И что с того? Вам до этого что?
- Да, нет… всяк волен… ничего.
- Ну, вот и идите с Богом.
Богородице, христианам Помощнице, Твое предстательство стяжавше раби Твои, благодарно Тебе вопием: радуйся, Пречистая Богородице Дево, и от всех нас бед Твоими молитвами всегда избави, Едина вскоре предстательствующая.
Исполнение всех благих Ты еси, Христе мой, исполни радости и веселия душу мою и спаси мя, яко Един Многомилостив. Господи, слава Тебе.
Скорый в заступлении един сын, Христе, скорое свыше покажи посещение страждущему рабу Твоему, и избави от недуг и горьких болезней; и воздвигни во еже пети Тя и славити непрестанно, молитвами Богородицы, Едине Человеколюбче…
9.
Goethe, Schiller, Holderlin, и неожиданно в этом книжном ряду немецких поэтов Fjodor Dostojewski. Валеркина рука до этого момента лишь слегка касавшаяся корешков книг, остановилась и вытащила из плотного ряда третьей полки большого застекленного книжного шкафа довольно потрепанную книгу. Открыл ее где-то на середине. И сразу натолкнулся на подчеркнутое карандашом предложение. Довольно бегло перевел. В который раз за время войны выручало знание немецкого языка. «…По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия вследствие каких-нибудь комбинаций никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан… устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству».
Не удержался, хмыкнул громко. Надо же где встретить русского классика. И так сразу попасть на идею вседозволенности. Напрасно я его не читал до войны, все как-то не до того было, а тут нате вам, бите-дрите, гляньте – фрицы читают… и что в итоге натворили. Не на сотни, на миллионы жертв пошли… гады. И ради чего? Превосходство расы? Бешеные псы, а не раса…
Валера втиснул книгу на место, решив про себя, что на немецком он все равно Достоевского читать не будет. А после войны, если будем живы - не помрем, и если появится желание, то почему бы и нет - надо восполнить пробел в образовании…
Не успел Валера толком обосноваться в своей «темнушке». На следующий же день после операции Кристина определила его в… как она выразилась, «покои моего убиенного супруга, если только капитана не смущает тот факт, что придется спать на кровати недавнего покойника». А потом добавила с некоторой иронией в голосе, что «бояться капитану нечего, так как ее спальня расположена напротив, через коридор». Валера на это промолчал, подумав только, что приходилось, и не единожды ночевать бок о бок с трупами. И к тому же принял эти ее довольно двусмысленные слова о «расположении покоев», как приглашение и, не смотря на то, что чувствовал себя сильно ослабевшим и усталым, в первую же ночь предпринял «вылазку», которая окончилась неудачей – дубовая дверь ее спальни оказалась заперта изнутри. В последующие ночи Валера не возобновлял попыток, решив, что будет в дальнейшем действовать по ситуации. А то что, в конце концов, он непременно возьмет этот «укрепрайон», он даже и не сомневался – всему свое время.
Спальня «убиенного супруга» оказалась чуть просторнее тюремной камеры-одиночки. Примерно два на четыре метра. Отличало ее от тюремной камеры еще и узкое, высокое окно, за которым была видна верхняя часть почерневшей колонны и лепной капители, потерявшие часть своей штукатурки. Дальше виднелось за оградой усадьбы минное поле заросшее бурьяном, за ним неказистые домики деревни. Еще дальше голые ветви тополей, ветел и противоположный крутой берег реки.
Кровать жесткая – простой топчан, шифоньер, тумбочка, стул. И тут же самое интересное, прежде никогда Валеркой не виданное - в двух метрах от окна у стены стоит высокое металлическое сооружение искусной почти кружевной кузнечной работы в виде туалетного столика с высоким зеркалом, умывальником, медным тазом под ним. Вся эта конструкция опирается на такие же ажурные кованые колеса. Присмотревшись, Валерка заметил на полу следы от этих самых колес и как-то уж очень быстро сообразил, что за этим сооружением непременно должно скрываться нечто. И не ошибся. Легко отодвинув в сторону столик, обнаружил дверь. За дверью оказался большой рабочий кабинет с массивным столом, несколькими книжными шкафами, канапе, парой кресел, камин, полный золы и всюду множество мелких фарфоровых статуэток – собак, лошадей, пастушек и балерин. Валера довольно долго стоял на пороге, засунув руки в карманы и покачиваясь с пяток на носки. Потом присел на корточки, по привычке ища «растяжку». Ничего не заметил подозрительного. Попытался сообразить, как кой ляд потребовалось фрицу камуфлировать дверь и не скрывается ли этим какая-нибудь подлянка? Не придумав ничего подходящего, он все вернулся на исходный рубеж, закрыл дверь и накатил на место «туалет».
Исследовать кабинет, он отправился только сегодня. И тому были причины. Во-первых, давно была пора приступать к исполнению своих непосредственных обязанностей – и пусть он, надеюсь временно, отстранен от оперативной работы разведчика, но война еще не закончилась, а он находится на территории, которая была еще недавно оккупирована. Не надо объяснять даже ребенку, что озлобленный враг, отступая, после себя мог оставить не только минное поле, но и свою агентуру, способную в удобный момент выстрелить тебе в спину, натворить много пакостей в тылу. А посему без проверки нельзя доверять никому… даже собственному другу – неизвестно еще, при каких обстоятельствах он получил ранение. Ну, положим, это перегиб, но лучше уж лишний раз убедиться…
Стоп. Нервишки стали ни к черту или все же здесь еще кто-то присутствует? Опять, как в первый день почувствовал, что за ним наблюдают. Замер на секунду, потом криво ухмыльнулся. Как же это в психиатрии называют – мания преследования что ли или синдром разведчика в глубоком тылу… причем в собственном глубоком тылу… нам только этого недоставало для полного, так сказать…
Ладно, на чем мы остановились? Да, всех надо проверить. Кто с кем и как себя вел при немцах. Проверить, если есть вернувшиеся в село партизаны… за кого они партизанили. Или, быть может, просто в лесу отсиживались? Тогда это действо по-другому называется и с такими разговор будет короткий. Ну, и наконец, инвалиды, если какие вернулись уже из госпиталей и… словом, всех поголовно.
Во-вторых, непременно нужно найти… схему, карту, записку, хотя бы просто обрывок… любой документ, хоть что-нибудь, указывающие на минирование поля. И сверх того понять побудительные мотивы столь масштабного минирования и самоубийства этого фрица…
Кстати, а вот это верно его фото. Да, здесь он с Кристиной на фоне стелы Берлина (надо же, еще что-то помню из достопримечательностей этого города). И что-то уж больно знакомая физиономия этого немца. Кажется, где-то его уже видел. Ладно, вспомню непременно…
Стоя посредине кабинета, Валерка начал медленно и внимательно рассматривать все предметы подряд. Кабинет как кабинет и все же какая-то странность присутствует в обстановке… вот только не понятно какая. Хотя, нет, вот это что? Светлое пятно на полу и на поверхности этого простенка между окнами. Будто здесь что-то было… стояло. Ну, конечно, и по размерам вроде бы совпадает – кабинетные часы здесь стояли, вероятно, длительное время. Вот те самые, которые разбудили его в «темнушке». Странно, все в кабинете на своих местах, все в идеальном порядке и чистоте, а такое добротное украшение как часы, находится «в изгнании». Странно. И из этой странности, сама собой вытекает третья причина, по которой он здесь – надо бы и с хозяйкой, наконец, разобраться. Лучше конечно это делать в кровати, но этого, по-видимому, здесь ему пока не светит
- Ну, отчего ж, как вы выражаетесь, не «светит»? Правда, я скорее гожусь вам в матери, но в военное время это не столь уж важно. Женщины должны всячески помогать героическим мужчинам. В том числе и своим телом. Не я придумала – Гитлер.
Вот так опростоволосился – совершенно не слышал, как открылась дверь кабинета и на
