Путь в горы
Дверь открылась, но на пороге, к своему изумлению, он увидел того самого «предателя», кого пощадили и не тронули во время боя. Разгадка его появления впереди – сейчас за ним пришёл неизвестный, но, очевидно, посланный Седом. Теперь всё равно с кем пойти, но Сед обещал Остину рассказать о чём-то важном и теперь, когда перед Остином стоит не только незнакомец, но ещё бывший враг, юноша не знал, что и думать. Мужчина заговорил с ним на незнакомом языке, но было понятно, о чём тот говорит.
– Сегодня ещё не поздно выходить, но завтра, а точнее уже ночью, будет снег, и дорога, по которой нам нужно идти, будет не видна, а тебе, – тут он смерил взглядом юношу, – не дойти и по прямой дороге, – он хмыкнул себе под нос и замолчал.
– Я готов, – настойчиво проговорил Остин, – можно отправляться в путь.
– Идём.
Они вышли на крыльцо, там, совсем рядом с крыльцом, стояла повозка – возничим был Сед. Он нагнулся и открыл полог рукой. Юма, которая была рядом, помогла Остину сесть в повозку и, не прощаясь, отошла назад, когда повозка тронулась с места. Остин оглянулся и помахал Юме рукой, она не шевелилась, и только боль подсказала юноше о чувствах женщины, которая стала родной.
– Никогда она не выдала своих чувств, будто их и не было.
– Ты её не знаешь, – Сед стал отвечать на мысли Остина. Он сидел спиной к юноше и вынужден был говорить громко, чтобы Остин мог расслышать все слова. – Её мужа убили ещё на той, – тут он махнул рукой, показывая жестом предыдущую войну, – тогда тоже забирали всех. Много подростков полегло, – он устало вздохнул, – брата моего младшего тоже ранило, но он не выжил, умер через десять дней, похоронил его одного: у нас не хоронят отдельно, а я увёз тело мальчика в горы и там похоронил. Никто не знал об этом, я не сказал, ты первый, кто знает, кроме меня, – и он оглянулся посмотреть на Остина, тот внимательно слушал, Сед удовлетворенно вздохнул. – Эта война была не такая кровопролитная, как та, – уже спокойнее продолжал Сед, – я тоже взял ружьё и пошёл без приглашения, но что толку, мальчика не вернёшь, месть не вершит чуда, сердце продолжает страдать, – чуть дрогнувшим голосом договорил Сед, – такие дела.
После минутного молчания заговорил Остин, ему уже не терпелось узнать больше о Юме и её дочери.
– Скажи, Сед, почему меня поместили к Юме?
–Ты не знал этого? Юма сама попросила перенести тебя в её дом: ей захотелось ухаживать за тобой. Никто и не возражал: у каждого своё горе было, а она одна, мужа она потеряла раньше. Потом ей уже завидовать стали, когда к тебе гости пожаловали, наши старейшины, они не ходят в гости просто так. Вот и стала Юма уважаемой всеми сельчанами.
– Всё же, почему она взяла меня к себе? – продолжал допытываться юноша.
– Наверное, она и сама не смогла бы ответить на твой вопрос. Но если уж так интересно, скажу: Юма никогда не была доброй женщиной, её считали молчаливой, замкнутой в себе, даже когда был жив её муж. После смерти мужа, она перестала говорить совсем, и дочь стала похожа на неё. Ты стал для неё возвращением к другим людям, с ней стало происходить, что ты бы назвал – исцелением. А теперь скажи ты мне, почему юношу с твоим именем я принял у себя?
Сед обернулся и внимательно посмотрел Остину в глаза. Юноша удивленно посмотрел и растеряно пробормотал:
– Этого не может быть! Он назвался моим именем? Я не знал поначалу, жив ли он? Теперь узнаю, что он назвался моим именем. Мне причина неизвестна. Как он оказался у вас?
– Сейчас это всё, что я могу сказать. Твой друг находится в селении, куда я его привёл, сейчас он там, за ним смотрят. Кажется у него обморожение, но я точно не знаю, в горах намного холоднее, чем на равнине. За ним присмотрят, – отвечая на волнение, которое исходило от Остина, заверил его Сед, – теперь поспи, скоро пойдем пешком, путь неблизкий.
Остин утомился от разговоров и думал теперь о Дэвиде: сколько тому пришлось пережить. Сейчас Дэвид знал, что друг его выжил и, наверное, готов к встрече. Радость и горечь – всё вместе. Готовность снова встретиться, как же они оба изменились за небольшой промежуток времени. Теперь их отделяли мили пространства, которые преодолимы, потому что оба смогли выжить, когда на это не оставалось надежды.
Снова заговорил Сед:
– Я не знаю твоего друга, но мне кажется – он чем-то озабочен: что-то сковало его, он злится на окружающих его людей, как будто не может высказаться. Но тебе лучше знать своего друга, его не тревожат расспросами, сам расскажет, если захочет.
– Он испуган, не знает, чего ожидать. Теперь дело за мной.
– Ты как старший брат для него, он не умеет гордиться тобой, лишь хнычет.
– Но всё же, он сумел выжить, – тут голос осекся, Остин вспомнил о позорном бегстве нового «Остина» с поля боя, и что тому пришлось пережить. Кроме жалости, сейчас юноша ничего не испытывал к своему названному брату.
– Темнота наступает быстро в горах, – меняя волнующую Остина тему, продолжил Сед.
– Ещё только утро.
– Уже день, а там и вечер наступит. Скоро пойдем. За той сопкой увидим дом, там оставим лошадь с повозкой и пешком в горы. Дойдешь?
– Дойду.
Молчание длилось недолго. Сед запел. Песня длилась долго и заунывно. В ней говорилось о хлебе, испечённом родными руками, надломленный, он лежал на руках той единственной, за которой тепло очага, уют, покой. «Сны мои о хлебе, – пелось в песне, – и о той, что печёт мне этот хлеб, если умру в бою, я унесу в своём сердце эти сны». Так пелось в бесконечной песне, пока не приехали.
Лошадь встала и возница слез с повозки, приглашая взглядом последовать своему примеру. Остин приподнялся, но вставал долго, постепенно переваливаясь на край повозки. Сед наблюдал – не мешал справляться самому, а может, проверял силы новоиспечённого путешественника. Сил было немного, но идти всё равно придется.
– К утру не придём, ты слаб, – жёстко констатировал охотник.
Его походка была теперь прыгучая, и весь он на глазах преобразился, став охотником по виду и содержанию. В руках его оказалось ружьё.
– Здесь попадаются кабаны, могут охотиться на человека, это зверь пострашнее волка – будем осторожны.
Остин не боялся с таким проводником и перестал думать об опасности сразу, как встали на тропинку. За спиной послышались чьи-то шаги, это был старейшина, Остин его сразу же узнал и поклонился. В ответ, тот дал знак продолжать путь, сам же свернул на незаметную тропку.
– Ты ничего не видел, так надо.
Остину дали понять, что всё идет своим чередом, и вникать в это он не должен. Скоро юноша забыл этот эпизод, поскольку полностью был захвачен ходьбой. Сама дорога мешала ему идти, стараясь создать все условия для отступления, но когда рубеж, отделявший возможность возвращения был пройден, силы утроились, и он пошёл споро, почти не отставая от охотника.
День клонился к закату, тропинка постепенно исчезала из вида, только дыхание, впереди идущего, давало направление движения. Остину начинала нравиться ходьба.
– Дорога будет трудней, – сказал Сед, – не медли с шагом, иди – у тебя будет получаться.
После этого он прибавил шаг. Остин послушался и пустился в погоню за впереди идущим, но лишь сбил дыхание. После вынужденной остановки Остин сконцентрировал внимание на шаге и стал понемногу настигать охотника; тот слегка приостановился, дав возможность идти рядом, и, постепенно убыстряя шаги, сделал Остину замечание не останавливаться. Так шли молча около часа, наступила кромешная темнота. Такой темноты Остин не видел никогда: в городе, где он вырос, никогда, даже ночью, не становилось настолько темно, что нельзя было увидеть собственной вытянутой руки.
– В горах всегда так, – отвечая на мысли Остина, сказал охотник, – за нами по следу идут двое, не будем им мешать. Они не наши, но тронуть не посмеют, мы не на их территории. Уступим им путь: они идут быстро и скоро догонят.
– Я всё понял, – не говоря вслух, ответил Остин.
Сейчас разговор отнимал его силы и без того слабые. Не меняя ритма ходьбы, они уступили дорогу, проходящим мимо мужчинам. Те не реагировали на путников и прошли быстро, ещё больше ускоряя шаги. Скоро их уже не было слышно.
– Мы сильно отстаем.
Остин с жалобой в голосе чуть пробормотал:
– Ещё немного, и я упаду.
– Пока не время, – как будто зная весь резерв сил Остина, проговорил охотник, – ещё один идет, этот наш – может помочь.
Остин стал оглядываться, будто смог бы разглядеть, идущего за ними, человека.
– Сейчас он не один, за ним крадется рысь, я пойду на подмогу, оставайся здесь, никуда не отходи. Я скоро вернусь и приведу с собой твоего друга, это его шаги, ты его знаешь, это Эол.
– Я не знаю никого с таким именем.
– Дело не в имени.
Больше или ничего сказано не было, или Остин не мог расслышать за дальностью. Уступить тропинку пришлось ещё одному путнику, тот шёл навстречу. Сойдя с тропинки, Остин почувствовал под ногами мягкую землю, но поскорее вернулся снова на тропинку, помня наказ не сходить с места. Позади уже слышалась возня. Из того, что слышал Остин, он разобрал лишь повизгивание, которое быстро стихло. После минутной тишины, послышались приближающиеся шаги, за ними следовали другие. Теперь уже слышны стали голоса. Юноша не понимал, о чём говорили, но речь шла не о нём. Наконец послышалось прерывистое дыхание.
– Ты здесь? Хорошо, что не ушёл. Здесь был другой, но мы не боимся в темноте чужого, они всегда проходят мимо.
Ноша, которую нёс на себе Сед, была тяжела и дыхание подтверждало это.
– Это рысь, – подтвердил охотник, – её можно поймать без выстрела, если уметь. Будет тебе одежда, рыси нечасто попадают.
Остин уже представлял на себе легкий полушубок из рысьего меха, это и придавало сейчас силы больному юноше.
– У меня три десятка шкур в работе, потом твоя, – успокоил Остина голос Седа.
– Значит, не скоро, – подумал Остин, но зашагал веселее.
Эол, которого привёл Сед, не подавал голоса, но шёл уверенно, приноравливаясь к медленной ходьбе путников.
– Так мы не скоро дойдем, – хотел было он сделать своё замечание, но шаг Остина, красноречиво говоривший о прилагаемых усилиях, переменил его планы. Сед мудро не стал ничего объяснять, и путь продолжался в тишине.
– Короткий отдых и снова пойдем.
Это обращение Седа касалось Остина, никто, кроме него, так не нуждался в отдыхе, но присели все, разговор не клеился, думали о дороге. Вдруг послышался шорох.
– Это мыши, – пояснил охотник, – здесь их много. Рыси обычно охотятся на них, но эта, – тут он помолчал, будто осматривая свою ношу, – охотится на людей, а таким не место в горах, такие природе не нужны. У охотников есть примета: поймал зверя-людоеда – простился «выстрел забавы». Такие выстрелы бывают у охотников,
