Бабель, Катаев, Олеша, Ильф и Петров, даже Куприн — с его «Гамбринусом» и не покорённым черносотенцами скрипачом Сашкой. Вот что делало эту улицу неповторимой. Не грандиозность, а память.
Влад прошёл ещё немного, свернул налево — и перед ним предстал во всей своей красе Одесский академический театр оперы и балета.
Ну, это было нечто!
Даже в Москве и Ленинграде редко увидишь подобное. Белоснежное здание, изящное, как мечта архитектора, привораживало взгляд. А ведь внутри, как он читал ещё в Ташкенте, оно ещё прекраснее: здесь даже шёпот на сцене слышен в любой точке зала без микрофонов и усилителей. И именно на этой сцене начинал свой путь в большое искусство тогда ещё никому не известный Фёдор Шаляпин. Такой храм оперы и балета, без сомнения, достоин стоять в одном ряду с Большим в Москве и Мариинским в Ленинграде.
Влад постоял у театра, насладился видом и двинулся дальше. Впереди начинался Приморский бульвар. Именно отсюда он впервые в жизни увидел Чёрное море.
Оно лежало где-то внизу — огромное, безмолвное, но подойти к нему не было никакой возможности: берег был застроен складами, административными зданиями, причалами. То тут, то там торчали худые, длинные «скелеты» одноруких подъёмных кранов. Влад замер. Перед ним раскинулся «кусок неба, упавший на край города».
— Что, молодой человек, глаз оторвать нельзя? — раздался суховатый голос. Рядом остановился старичок лет семидесяти с чёрной тростью. — Когда-то, давным-давно, я вот так же стоял здесь, впервые увидев море. На этом самом месте.
Влад повернулся к нему. Тот, пожевав что-то беззубым ртом, продолжил:
— Я бы на вашем месте прошёл немного вперёд и посмотрел, что там увидите. А там есть на что посмотреть.
— Вы, наверное, имеете в виду Потемкинскую лестницу и памятник Дюку? — улыбнулся Влад. — Я как раз туда и собирался.
— А вы что, не первый раз здесь гуляете? — удивился старик, поднимая брови. — Значит, я в вас ошибся.
— Нет, вы не ошиблись. Я здесь впервые. Просто умею читать карту.
Старичок уважительно взглянул на него, кивнул и, ничего не сказав, направился к ближайшей скамье.
Влад пошёл дальше. Вскоре он стоял на том самом месте, о котором говорил старик, и переводил взгляд с бронзовой фигуры Дюка де Ришелье на длинные ступени, уходящие вниз — знаменитую Потемкинскую лестницу. Дюк, конечно, победил в этой схватке, и Влад подошёл ближе к памятнику.
Там собралась небольшая группа туристов с гидом — милой девушкой, на которую, впрочем, смотрели не менее внимательно, чем на Дюка. Влад незаметно влился в группу, но понять, о чём она говорит, не мог — туристы, судя по всему, были из Германии. Зато он заметил на пьедестале круглый металлический шар, вваренный в железный уголок. Когда гид показала на него, а затем указала в сторону моря, все дружно повернули головы туда — и Влад догадался: это не шар, а ядро с корабля, что когда-то стоял в бухте и обстреливал город из пушек.
«Странное дело, — подумал он. — Тот матрос, который держал это ядро в руках, заряжал им пушку, стрелял… Кто сейчас помнит его имя? Конечно, никто. А вот его ядро — в истории навечно».
Лестница была, в сущности, лестницей — если бы не её размеры. Это были монументальные, каменные врата в город для тех, кто прибывал в Одессу морем. Чтобы войти в город, следовало преодолеть двести ступеней. Влад преодолел их — только в обратном направлении. Теперь море было совсем рядом. Здесь запах соли чувствовался острее, шум волн — громче. Когда он подошёл к воде, ему показалось, что под её толщей шевелится непонятный зверь невероятных размеров — с толстой, тёмной, блестящей кожей. Сейчас он спокоен. Но, наверное, бывают моменты, когда лучше не искушать судьбу и не приближаться к нему слишком близко.
Те, кто хоть раз увидел море не в кино и не на картине, а потрогал его ладонями, — не забудут эту минуту никогда.
Но пора было возвращаться на вокзал: там — вещи, ночлег, а завтра — визит в университет. Влад уже решил: покорение Одессы следует начать именно с него.
Глава 3
На следующее утро Влад знакомой дорогой двинулся в сторону центра. Чувствовал он себя на удивление бодро — вчерашний ночлег удался на славу. И не на жёстком вокзальном диване, вечном пристанище потерянных душ, где тебя толкают, шумят и сквозь сон доносятся объявления о задержанных поездах. Нет, ему повезло куда больше: в одном из залов ожидания на втором этаже администрация вокзала, в порыве несвойственной ей заботы о людях, устроила импровизированную ночлежку.
За рубль можно было получить доступ в этот оазис относительного спокойствия. Ряды солдатских раскладушек, похожих на вытянувшихся в строю серых кузнечиков, тонкое, пропахшее казённым стиральным порошком одеяло и ватная подушка, чья форма давно утратила связь с понятием «мягкость» и «чистота». Но это был рай. Здесь можно было вытянуться во весь рост, укрыться с головой и, под монотонный гул большого здания, провалиться в глубокий, безмятежный сон. «Спасибо и на этом», — мысленно поклонился Влад неведомому начальнику вокзала, чья прагматичная доброта оказалась для него дороже любой пятизвёздочной гостиницы.
Итак, окрылённый, почти праздничный, он шагал ранним утром по улицам и переулкам Одессы . Солнце только начинало раскачивать маятник жары, воздух был свеж и прозрачен, а тени лежали длинные и чёткие. Его путь лежал к Одесскому государственному университету имени И. И. Мечникова — внушительному храму науки, куда он стремился с одной простой и циничной целью. Факультет? Без разницы. Абстрактная «химия» или таинственная «филология» — лишь строчки в заявлении. Главным был штамп о приёме документов и заветное направление в общежитие. Крыша над головой дней на десять — вот его вступительный экзамен, и он был намерен сдать его на отлично.
В просторной аудитории, куда его направили, царила нервная, густая атмосфера надежд и страхов. Над несколькими столами, как знамёна, висели таблички с названиями факультетов, а перед каждым — живой, беспокойный ручеёк из абитуриентов и их родителей. Влад, как опытный тактик, оценил обстановку. Самый короткий ручеёк струился к столу с табличкой «Химический факультет». «Везёт же мне на химию, — с лёгкой усмешкой подумал он, вспоминая школьные мучения с формулами и колбами, от которых всегда пахло не знаниями, а серой и разочарованием. — Предмет, который я всеми силами души старался не замечать, теперь становится моим пропуском в мир койко-мест».
Подойдя, он с удивлением обнаружил, что девушка-секретарь, принимавшая документы, выглядела почти так же скучающе, как он сам когда-то на уроках химии. Обмен был краток и деловит. Паспорт, аттестат, заявление — механический ритуал. Штамп глухо стукнул по бумаге, и в его руках оказался вожделенный листок с печатью и адресом общежития №9. «На другом конце города», — предупредила девушка, уже глядя на следующего в очереди. «Лишь бы не на другом конце света», — мысленно парировал Влад.
Дорога на трамвае заняла почти час. Общежитие, огромное, серо-жёлтое здание послевоенной постройки, встретило его выжженным солнцем двориком и выцветшими шторами в окнах. Комендантом, как выяснилось, была пожилая женщина с лицом, на котором брови, нарисованные тёмным карандашом, жили своей отдельной, более выразительной жизнью, чем её усталые глаза. Она уже собирала сумку, явно не ожидая пополнения в такой час.
— А я думала, сегодня уже никого не будет, — проворчала она, не скрывая досады, и брови поползли вверх, изображая удивление, которого на самом лице не было. — Ладно, пойдёмте в кладовку. Постель выдам.
Её «кладовая» оказалась пещерой Али-Бабы из одеял, подушек и простыней, пахнущих тем же казённым, вечным порошком. Получив свой комплект, Влад направился к комнате №7 на первом этаже.
Комната встретила его просторной пустотой, нарушаемой лишь скрипом половиц под ногами. Пять железных кроватей, похожих на остовы доисторических животных, стояли вдоль стен. Вместо пружинных сеток — грубые деревянные щиты, готовые принять на себя тяготы студенческих спин. Четыре кровати были уже обжиты: одеяла смяты, на тумбочках стояли немудрёные пожитки, висели полотенца. Свободной оказалась лишь койка у самой двери — проходной двор между коридором и этим новым миром. «Что ж, и на этом спасибо», — философски решил Влад и принялся обустраиваться.
Не успел он развернуть одеяло, как в комнату вернулись её обитатели. Их было четверо, и они явно готовились к важному мероприятию — празднованию новоселья. Возглавлял процессию высокий, спортивного сложения парень с иссиня-черными кудрями, падавшими на лоб. Он двигался с непринуждённой уверенностью хозяина положения. Его звали Евгений. Рядом с ним — два других соседа: худощавый, в очках, с внимательным дружелюбным взглядом (имя его выяснилось позже — Егор) и коренастый, рыжеватый паренёк с веснушками и открытой улыбкой по имени Артем. Четвёртый, тихий и замкнутый, представился просто: «Микола».
Знакомство было мгновенным и бойким, подогретым предвкушением вечера. Евгений, без лишних предисловий, оценивающе взглянул на Влада и вынес вердикт:
— Новенький, значит. Отлично. Будем сегодня отмечать заселение. Скидываемся на общий стол, всем миром. Как тебя? Влад? С тебя, Влад, тугрик в общую кассу. — Он говорил не приказывая, а констатируя факт, и в этой манере была обезоруживающая прямота.
— Согласен, — легко откликнулся Влад, чувствуя, как быстро втягивается в эту бесшабашную орбиту. — Только давай не только на «огненную воду». Овощей бы, зелени… Без этого как-то пусто.
—
