Волконского был огромным — под стать статусу человека, который в нем сидел. Стены от пола до потолка обиты деревом, панорамные окна выходили на город, на стенах — картины в золотых рамах, скульптуры. Воздух пах дорогим одеколоном и свежей кожей кресел.
Алексей Вениаминович кормил рыбок в огромном аквариуме.
— Дита сказала, ты бросил ее на улице ночью и уехал, — произнес он таким тоном, словно уже решил его уволить.
— Алексей Вениаминович, это не так. Разве я мог...
Волконский поднял ладонь, чтобы Максим замолчал.
— Я хорошо плачу людям, которые хорошо знают и выполняют свои обязанности, — сказал он. — Ты выполнил свою работу некачественно и в этом месяце получишь половину. Еще одна жалоба — уволю.
Максим не двинулся. Ноги приросли к полу. Он смотрел на этого крупного мужчину с седыми висками, который сидел в своем кабинете, как в крепости, и решал его судьбу, наблюдая за крупными экзотическими рыбками за стеклом.
— Максим, я не самодур и не слепой. Я все понимаю. И когда ты нанимался, я тебе что сказал? Ты на кого работаешь? — спросил он.
— На Диту Алексеевну, — ответил Максим.
— Во-от. Ты работаешь на мою дочь, — Волконский коротко кивнул в сторону двери. — А я оплачиваю твой труд, ну и издержки... Иди. Работай хорошо или увольняйся. Свободен.
Максим не двинулся. Он посмотрел на Волконского так, будто хотел сохранить это лицо в памяти. Потом кивнул и вышел.
Дверь затворилась с тихим щелчком. Макс остановился в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Он считал про себя до десяти, потом до двадцати — так когда-то учила мать, чтобы быстро взять себя в руки. Потом развернулся и пошел искать Диту.
Она сидела на диване в гостиной на первом этаже. Вчерашний макияж уже стерся, черные волосы были собраны в конский глянцевый хвост. На ней была огромная серая футболка и спортивные штаны. Судя по виду она недавно проснулась и пила кофе, уставившись в телефон.
— Дита Алексеевна…
Она подняла голову. Взгляд скользнул по Максиму, как по предмету мебели.
— А, это ты. Чего?
— Ваш отец только что лишил меня половины зарплаты за месяц. Сказал, что вчера я бросил вас ночью на улице. Но вы же сами уехали на такси. Вы помните?
Дита отпила кофе. Пожала плечом.
— Ну, помню. И что?
— Мне нужны эти деньги, — сказал он. — Вы не могли бы объяснить Алексею Вениаминовичу, что произошло недоразумение?
Дита даже не посмотрела на него. Лишь поставила чашку на столик.
— Дита Алексеевна… пожалуйста. У меня мать больна. Ей нужны дорогие лекарства. Поговорите с отцом.
Дита хмыкнула — от его слов или от какого-то ролика в телефоне, Максим не понял. Он шагнул ближе. Голос сел до шёпота:
— Пожалуйста. Я вас очень прошу.
— Слушай, иди на х**, — сказала она, не отрываясь от экрана, как будто попросила прикрыть окно. Затем воткнула в уши наушники, отвернулась и снова уставилась в экран.
Максим стоял. Смотрел на ее затылок. На то, как она листает ленту огромными когтями. Вдруг внутри что-то дернулось — темное, быстрое, как судорога.
Он стиснул зубы. Напряг кулаки. Секунду постоял... и вышел.
***
Было около восьми, когда Максим вернулся домой. После уличного шума в доме было оглушительно тихо. Только гудел холодильник, и за стенкой стонала мать.
Максим прошел на кухню, сел за стол, уронил голову на руки. Перед глазами стояла Дита.
— Тварь, — прошептал он одними губами. И слово это упало в кухонную тишину, как камень в воду.
Он забыл телефон и вернулся в коридор. Вдруг он услышал голоса на лестничной клетке. Кто-то громко ругался. Максим посмотрел в глазок и увидел Катю, соседку. Она стояла перед дверью Настасьи Петровны и что-то выслушивала с видом провинившейся школьницы.
Максим приоткрыл дверь и поймал последнюю фразу пенсионерки:
— Не я их туда посылала!.. Кто послал, тот пусть и помогает!..
Дверь с грохотом захлопнулась. Катя постояла секунду, потом скорчила рожицу в сторону закрытой двери и показала ей фак.
Максим прикашлянул.
Катя обернулась, и ее лицо мгновенно изменилось. Она спрятала руку за спину, будто ее застукали за чем-то постыдным, и виновато улыбнулась.
— Макс, привет!.. Ты чего такой бледный? — спросила она. — Случилось что?
Он посмотрел на нее — русый небрежный пучок, белый кроптоп, джинсы... Глаза у нее были светлые, почти прозрачные, и смотрели на него с тревогой.
— Все нормально, — ответил он.
— Точно? — спросила Катя, словно почувствовав фальш.
Он хотел ответить «нет», хотел закрыть дверь, но встретился с ней взглядом, и выдохнул:
— Так, проблемы на работе. Что там Настасья Петровна буянит?
Катя посмотрела на соседнюю дверь и отмахнулась.
— Да так… Макс, слушай, мы тут собираем на лекарства. Антибиотики, бинты, обезболы… Все, как обычно. Поедем на следующей неделе за ленточку. Не хочешь поучаствовать?
— Да, конечно, — Максим вздохнул и достал телефон. — Я переведу. Сколько?
— Сколько не жалко! Отчеты и чеки потом пришлю…
— Перестань.
Максим заметил в руках Кати файлик с наличными: пятидесятирублевые купюры, сотни, одна тысячная. Звенела и мелочь. Она перехватила его взгляд и виновато улыбнулась.
— Это кто же такой щедрый? — спросил Максим и чертыхнулся: связь ловила плохо, перевод не уходил.
— Шестьдесят рублей — тоже деньги, — сказала Катя и позвенела монетами. — Пачка гречки или три упаковки парацетамола. Ой, Максим, а ты в следующую пятницу вечером работаешь?
— Не должен.
— А можешь к шести придти на склад помочь с погрузкой?
— Ну вот… Я думал, ты меня на свидание позовешь, а ты все про свое волонтерство, — невольно улыбнулся Макс.
Катя моргнула, потом рассмеялась:
— Да я сама уже задолбалась! Но ребята там, сам понимаешь... Так что давай сначала победим, а там посмотрим. Ну что придешь?
— Если не вызовут на работу, приду конечно.
Максим показал Кате экран смартфона с зеленой галкой выполненной банковской операции.
— О, спасибо!.. — обрадовалась Катя, но тут же запнулась и тихо спросила: — Ой, а как Ольга Васильевна?
— Ничего.
— Да? Ладно, если что, я рядом, — сказала она, поправила лямки рюкзака на плечах и улыбнулась. — Звони.
— Спокойной ночи, Катюш.
— Спокойной, Макс.
Дверь закрылась.
Макс прошел в свою комнату, походил по ней, затем скинул футболку, намотал на кулаки бинты — туго, до легкого онемения в пальцах. Затем шагнул в угол, где на кронштейне висела старая боксерская груша — черная, потертая, с зашитыми швами и вмятинами.
Он встал в стойку — легко, привычно. Ноги на ширине плеч, вес на носках, левый кулак прикрывает подбородок, правый — готов к удару. И начал.
Первые удары — короткие, разминочные. Джеб — хлесткий, сухой, с резким выдохом. Потом кросс — цепь лязгнула, и груша тяжело качнулась.
Снова джеб, джеб, апперкот. Ноги двигались сами — скользящий шаг, разворот. Максим бил не переставая, и каждый удар становился все злее. На лбу вздулись вены, дыхание сбилось, но он не останавливался — гнал себя, словно выбивал из тела все, что накопилось за день, за месяцы, последний год...
Из-за стены донёсся глухой, надтреснутый стон матери. Максим стиснул зубы и врезал по груше так, что цепь заскрипела и заглушила этот звук.
Дита улыбается… Иди на х**...
Удар. Груша вздрагивает.
Волконский. Работай или увольняйся...
Удар. Сильнее.
Вспышки телефонов. Пьяный смех… Хозяева жизни…
Удар. Удар. Удар…
Он перестал считать. Просто колотил грушу. Она раскачивалась маятником, цепь скрипела. Он бил и бил, пока не заныли плечи, перед глазами не поплыли черные круги. Пока в голове не осталось ни Волконского, ни Диты. Ничего.
Он остановился также резко, как начал. Уперся потным лбом в грушу. Грудь горела. Сердце колотилось где-то в горле...
Наконец он отлепился от груши, стянул бинты и бросил их на подоконник. Прошел по коридору и заглянул к притихшей матери.
Она спала. Голова была запрокинута, рот приоткрыт, рука свесилась с кровати. Максим шагнул в комнату, осторожно взял ее за запястье и положил руку поверх одеяла. Потрогал лоб — он был холодный... Она не проснулась, только вздохнула.
Он постоял секунду, глядя на ее лицо в слабом свете ночника. Потом вышел на кухню, глотнул воды и посмотрел в открытое окно — над крышами поднималась большая красная луна.
Глава 3
Макс вез Диту в особняк на свадьбу Микки — песика Карины. Дита сидела как всегда сзади, уткнувшись в смартфон, и изредка бросая короткие приказы: «Прибавь кондиционер», «Сделай музыку тише»... Он выполнял.
Когда Дита ушла, Макс остался ждать. Сидел в машине, смотрел на тёмные окна особняка, слушал музыку.
...Сыпь, гармоника. Сыпь, моя частая.
Пей, выдра, пей.
Мне бы лучше вон ту, сисястую, —
Она глупей.
Я средь женщин тебя не первую...
Не мало вас,
Но с такой вот, как ты, со стервою
Лишь в первый раз...
Телефон завибрировал — Максим открыл глаза. Давно перевалило за полночь. Высветился номер сиделки матери. Максим поспешно провел по экрану:
— Максим!.. Это я. Ольге Васильевне стало плохо. Снова давление. Я вызвала скорую, её увезли в больницу. Вы можете подъехать?
Максим услышал это, словно сквозь вату. Он на мгновение замер, нажал отбой и сразу же набрал Диту. Гудок. Еще один. Сброс...
Максим стиснул зубы, выругался, выскочил из машины и побежал к особняку.
Внутри гремела музыка и стоял собачий визг. Дита танцевала на столе в гостиной — медленно, тяжело, с пьяной грацией. Ее бедра ходили из стороны в сторону, волосы разметались по плечам, ресницы были опущены. Внизу ей аплодировали мужчины, хлопая и что-то выкрикивая.
Макс растолкал их, поймал Диту за локоть и потянул вниз.
— Ау! Больно! — сказала она, качнувшись на каблуках.
— Дита Алексеевна, мне нужно отъехать. Срочно! — громко сказал Макс, чтобы Дита услышала сквозь музыку.
Дита высвободила руку, поправила волосы и ответила:
— Нельзя.
— То есть... Дита, мать в больнице!
— Не-ет, — пропела она, голос её был веселым, почти игривым, а глаза — пустыми и бездонными из-за огромных зрачков. Казалось, она смотрела сквозь него. Затем поднялась и продолжила танцевать.
Максим вернулся в машину — не в силах ни уехать, ни остаться. Он посмотрел на часы: два часа ночи... И набрал Катю. Та пробормотала что-то сонным голосом, но, услышав просьбу, с готовностью ответила: "Еду."
Она позвонила уже под утро, когда Макс вез Диту домой.
— Макс, не волнуйся, — сказала Катя. — Все хорошо. Давление сбили. Но ей нужно остаться в больнице на несколько дней.
— Да, я скоро освобожусь и приеду, — ответил Максим, чувствуя как гора сходит с плеч.
— Не надо, я на завтра отпросилась, я с ней побуду. Так что ты езжай, отсыпайся, а потом позвонишь, я скажу, какая палата и что привезти...
Максим только угукнул и невольно посмотрел назад. Дита лежала на заднем сидении. Она прижимала к груди сумочку, как ребенок любимую игрушку, и чему-то улыбалась во сне...
***
В пятницу Максим поехал на погрузку, где с другими мужчинами грузил коробки в военный Камаз. К концу второго часа он был выжат, как лимон.
— Макс, спасибо тебе огромное, — подошла к нему Катя и протянула бутылочку воды. — Я не ожидала, что ты придешь.
— Я же обещал, — с трудом оторвавшись от воды ответил Максим. — И вообще я твой должник. Маме лучше. Врач сказал, ты там все отделение на уши
