поставила?
— Чушь! — Катя хмыкнула. — Просто у меня там знакомых полно. Медсестры к нам ходят сети плести.
— Понятно. Надеюсь, у тебя не было из-за меня проблем на работе?
— Да нет. А вот у тебя... Макс, пойми правильно. Не в укор, но... что это за работа, где не смогли отпустить по такой причине? — с раздражением спросила Катя.
— Собачья, — отведя глаза, ответил Макс.
— Это я поняла... Слушай, у нас в детском саду уходит в декрет физкультурница. Приходи, у тебя же физвоз? Оклад — тысяч тридцать...
— Тридцать тысяч, — повторил Макс, словно пробуя цифру на вкус.
— Это голый оклад, если на ставку без категории. Можешь взять полторы ставки, — поправила Катя, будто это меняло дело. — Плюс кружки, стимулирующие. Через два года получишь категорию — еще десять сверху.
Тридцать тысяч. Столько он зарабатывал за одну смену с Дитой. За одну ночь возни с её капризами, за то, чтобы он сидел в машине и ждал пока она танцует на столе...
Он усмехнулся — горько, без желания обидеть. Но Катя поняла по-другому.
— Ну знаешь!.. — в голосе её прозвучала обида. — Нравится терпеть — терпи дальше. Только не жалуйся потом.
— Я и не жалуюсь. Извини. Я не хотел тебя обидеть. Я... подумаю.
Катя кивнула. Она знала, что он не подумает. Но всё равно кивнула.
Они молча дошли до дома. Макс остановился у своей квартиры. Домой идти не хотелось — там было пусто, даже мать не стонала.
— У тебя еда-то есть? — вдруг спросила Катя примирительно.
— Пельмени... Да может добегу до "Точки".
— Пфф! — хмыкнула Катя. — То же мне, еда. Пойдем. Я борщ сварганила вчера. Поешь хоть по-человечески. Вон, круги под глазами.
— Кать, я весь грязный, потный...
— Ну иди ополоснись и приходи. Я пока разогрею. Давай приходи, не выдумывай, — скомандовала Катя.
Отказаться у Максима не нашлось ни сил, ни желания.
***
В её квартире было очень уютно. Наверное, так казалось потому, что окна выходили на запад, и квартира была залита вечерним солнечным светом. Но было не жарко — в комнате гудел кондиционер. Колонка передавала новостную сводку, везде было чисто и прибрано. Только на ноутбуке у большого дивана лежала вниз страницами раскрытая книжка.
"Граф Монте-Кристо" — прочитал Максим. Наспех огляделся. Обычная комната — диван, ковер, телевизор, шкаф и много света, орхидеи в горшочках, а еще запах чистоты и порядка. Так пахло в их квартире, когда мать была здорова...
Наконец, Катя позвала к столу. Она налила ему большую тарелку, добавила сметаны и покрошила свежий укроп. Рядом поставила блюдце с обжаренным черным хлебом, щедро натертым чесноком. Резкий запах ударил в нос, и Макс вдруг понял, что умирает от голода.
Они ели. Ложки звякали о тарелку. Хрустели гренки, чеснок горел на языке. Потом говорили о погоде, пили чай и обсуждали мировые новости...
За окном совсем стемнело, Катя зевнула, и Максим понял, что нужно уходить. Он встал, поблагодарил Катю, и уже взялся за ручку двери, когда услышал:
— Подожди.
Катя ушла в комнату и вернулась с обычным белым конвертом.
— Что это? — спросил Макс, хотя уже все понял.
— Возьми, — сказала Катя и забавно почесала затылок: — Вообще я коплю на машину, но так как я третий раз не могу сдать на права... Короче, бери.
— Катя… Я не могу. Кать, я…
— Макс, давай без вот этого! Просто возьми. Мне будет спокойнее, — она говорила без нажима, но в голосе чувствовалась та мягкая сила, которая не допускала возражений.
— Я верну, — сказал Максим.
— Иди уже, — улыбнулась Катя и мягко, почти ласково подтолкнула его к открытой двери. — А то Настасья Петровна Бог знает что про нас подумает.
Он перешагнул порог, когда Катя снова окликнула его:
— Макс...
Он обернулся. Она стояла в проёме в растянутой майке и шортах.
— Подумай насчет своей "собачьей" работы, — сказала она тихо. — Ты же всё-таки не собака, а человек.
Максим не ответил. Он стоял в дверях, с конвертом в руке, и чувствовал, как эти слова входят глубоко под кожу, въедаются в самое мясо. И даже когда он пришел в свою квартиру, побрился и лег спать, он продолжал слышать их...
***
Душной субботней ночью Максим как всегда ждал у «Матадора». Мигала неоновая вывеска, из стеклянных дверей вываливались пьяные люди.
Дита плюхнулась на заднее сиденье, хлопнула дверью. В руке она держала бутылку шампанского и, отхлебнув прямо из горла, бросила:
— В "Кристалл"!
Макс завел двигатель, вырулил со стоянки. Дита болтала с кем-то по видеосвязи и хохотала. Потом она откинулась на спинку и принялась делать селфи. Она поправляла волосы, трогала грудь, надувала губы в поцелуе и высовывала язык. Затем, опять же под камеру, она стала облизывать горлышко бутылки и даже обхватила его губами, как будто делала минет. Наконец она захохотала и отбросила телефон.
— Сейчас, как же, приехала я к тебе... урод. Сам подрочешь, — сказала Дита, и вид её стал скучающим: — Эй. Что такой серьёзный?
Макс молчал. Он не сразу понял, что обращаются к нему.
— Тебя спрашиваю, — в голосе Диты звякнул металл. — Случилось что?
Макс сжал руль, не оборачиваясь:
— Дома проблемы. Мать в больнице. Я вам говорил.
Дита замерла на секунду и вдруг... хихикнула, будто он сказал что-то забавное.
— Ой, да ладно, с кем не бывает, — она пожала плечами. — Моя бабка вечно лежит. Не обращай внимания.
Дита вздохнула, глотнула из бутылки, потянулась вперед и положила подбородок на спинку водительского сиденья, почти касаясь щекой плеча Максима. От нее сладко пахло вином, духами и сигаретным дымом.
— Ну чего ты такой токсик? — мурлыкнула она и пощекотала его висок ногтем. Она явно была в хорошем настроении. — Ну... Не грусти. А давай выпьем? Угощаю!
— Спасибо. Я за рулём, — сказал Макс, глядя на дорогу.
— Да плевать! — рассмеялась Дита. — Кого ты боишься? Ментов? Мой папа разберется. Давай, хлебни, ты заслужил. Всю неделю верно служил, как пес. Ну, давай открой ротик! Мамочка сегодня добрая...
Дита сунула бутылку прямо ему под нос, а пальцами хотела разжать губы.
— Дита Алексеевна, уберите руку, — он дернул плечом, отстраняясь. Слово "пес" ударило как хлыст.
— Ой-ой-ой, какие мы правильные, — Дита дразнилась и не оставляла попыток напоить его. — Когда ты меня называешь по отчеству, я чувствую себя тридцатилетней теткой... Ну расслабься. Мамка твоя полежит и выпишется. Все болеют. Давай...
Он резко повернул голову, и его плечо толкнуло ее руку. Бутылка вылетела, плеснув на кожаное сиденье и платье Диты.
— Ты что наделал, скотина?! — взвизгнула она. Сладкий голос пропал, и осталась злоба. — Это же Баленсиага! Да ты знаешь, сколько стоит это платье?!
Макс резко дёрнул руль, выруливая на обочину. Машина встала.
— Простите, — сказал он, оборачиваясь. — Я случайно. Я сейчас все вытру.
Он потянулся к бардачку, где лежали салфетки. Но Дита и слышать ничего не хотела.
— Что ты вытрешь?! Рожу свою вытри! Ты вообще понимаешь, кто ты такой?! — шипела она. — Ты — моя прислуга! Тебе платят, чтобы ты возил и не возникал! А ты мне тут платье портишь, ноешь про мамочку, разливаешь вино! Быдло!
— Я все уберу, — повторил он, сжимая салфетку.
— Уберёшь? Нет, это я тебя уберу! — Дита наклонилась вперед, в зеркале заднего вида вспыхнули ее глаза. — Ты уволен! Вали и дальше подыхай в нищете, со своей кормилицей!..
Она откинулась на спинку, скрестила руки на груди и с каким-то остервенением ткнула в телефон.
— Че уставился? Поехали уже, — бросила она. — Мне домой надо. Я же не поеду с таким пятном, как будто на меня кончили?!
Максим посмотрел на руль. На салфетку, превратившуюся в кулаке в мокрый комок. На пустую бутылку, валяющуюся на коврике...
Он нажал на газ, машина рванула вперед. Но не в сторону особняка.
Дита листала ленту — она уже забыла о пятне. Только когда свет фар нырнул в темноту, колеса завизжали по гравию, и машина свернула в лесополосу, Дита подняла голову и посмотрела в окно.
— Куда мы едем? Я же сказала домой, — ее голос перестал быть капризным. В нем появилась первая, но ещё не осознанная нота страха.
Макс не ответил. Он просто жал на газ, глядя в чёрный проём между деревьями. Ветки хлестали по стёклам, фары выхватывали стволы, корни, камни — и вдруг глухой удар, машина клюнула носом и встала.
Он заглушил двигатель.
— Эй… Ты чего? Мы где? — сказала Дита, но в голосе уже не было приказа.
Макс вышел из машины, обошёл ее и открыл заднюю дверцу. Но не так, как всегда.
— Выходи, — на этот раз приказывал он.
Дита вгляделась в черноту леса и вжалась в сиденье. Ночной воздух пах сыростью и пугал. Она вдруг попыталась улыбнуться и подняла руки:
— Ок! Я пошутила про увольнение. Это была шутка... Доволен? Садись, поехали домой...
Максим схватил её за локоть и рванул на себя. Она вскрикнула, вывалилась из машины, ударилась коленями о землю. Золотой айфон блеснул в траве.
— С ума сошел?! Все, я звоню папе, — крикнула Дита и потянула за телефоном, но Макс оказался быстрее. Он поднял его и с размаха запустил в дерево — тот брызгами разлетелся об ствол.
— Ну, кому теперь позвонишь? Подружкам своим тупорылым? Или снова уволишь меня? — спросил Максим.
Дита в ужасе смотрела на разбитый айфон.
— Псих!
Она резко встала и попыталась ударить Максима лицу, но он перехватил ее запястье и сжал до хруста.
— Пусти! Пусти, мразь! — кричала она. И тогда Максим ударил ее наотмашь по лицу. Дита снова упала на землю и замерла. Она сидела, прижимая ладонь к губам. Потом медленно убрала руку — в свете фар она увидела, что на пальцах осталась кровь.
— Ты… ты меня ударил… — сказала она, словно не веря глазам. Затем вытерла кровь тыльной стороной ладони и посмотрела Максу прямо в глаза. — Ты труп. Папа тебя закопает, как собаку!
Максим стоял над ней, тяжело дыша. И вдруг он услышал Катины слова: "Ты же все-таки не собака"...
— Нет, я не собака, — ответил он, опустился на колени рядом с Дитой и взял её за глотку. Она попыталась дернуться, вцепилась в его руки своими, но он держал крепко.
— Ты этого не сделаешь... Слабак!.. — прохрипела Дита сквозь кровь и улыбнулась.
Внутри что-то оборвалось. Максим и сам не понял, что случилось дальше. Просто тело отреагировало раньше головы.
Он разжал пальцы и толкнул Диту — она упала на спину, а он навалился сверху всей тяжестью. Дита забилась под ним, пыталась расцарапать лицо, ударить в пах, но он был тяжелее, сильнее и безумнее.
Он рванул платье. Ткань лопнула с треском и оголила плечо, ключицу, большую кукольную грудь. Дита пронзительно вскрикнула, но Максим быстро зажал ей рот.
— Нет… — визжала она в его крепкую широкую ладонь. Но он не слышал. Он смотрел на ее голую грудь, и в голове взорвалось: бутылка, её язык вокруг горлышка, смех...
Максим расстегнул топорщащуюся ширинку. Приподнял бедро Диты — она дернулась, попыталась свести ноги, но он коленом развёл их и вошёл. Резко. Сухо. Сразу.
Дита выгнулась под ним, из глотки вырвался сдавленный крик. Тело напряглось и вдруг… замерло.
Дита лежала неподвижно — глядя в черное небо, стиснув челюсти, не отвечая, не крича, не сопротивляясь. Только слезы текли по его пальцам. Но Максим не замечал этого. Он двигался жестко, ритмично, как заводной — не чувствуя, не думая, не глядя. В ушах стоял стук собственной крови и, откуда-то издалека лишь доносились приглушённые
