мест, притянутые словно магнитом. Они облепили ее, как пчелы. Дита стояла, не двигаясь, и натянуто улыбалась. Одна из девочек протянула ей салфетку, кто-то просил поставить автограф прямо на руках или одежде. Дита раздавала автографы уверенно, но как-то механически.
Макс слышал, что Дита теперь бьюти-блогер и инста-дива. Еще он часто видел ее в рекламе какого-то банка. Но Максим и предположить не мог, что она так популярна у сопливой молодежи. И совсем неприятно он удивился, когда заметил среди визжащих от восторга поклонниц свою Ленку… Обычно скромная и стеснительная, она светилась — стояла на цыпочках, следя за каждым движением кумира.
Наконец Дита освободилась от своих юных поклонниц и подошла к молодожёнам. Ее взгляд скользнул по Кате, затем задержался на Максиме. Он был напряжен, и Дита будто почувствовала его нервозность.
— Привет. Я без приглашения, но я ненадолго, — сказала она, затем повернулась к Кате и отдала ей букет. — Поздравляю. Вы — счастливая девушка. Надеюсь, он будет с вами счастлив.
Тяжелые шикарные розы Катя взяла машинально и молча кивнула. Лицо ее было спокойным, но в глазах промелькнула тревога. Дита подошла к ней ближе и приобняла. Это был холодный жест вежливости. А вот Макса она обняла по-другому. Он почувствовал ее тело, и какая-то неприятная дрожь пробрала его до костей. Он хотел, чтобы она скорее ушла, но Дита смотрела ему в глаза, как будто они снова стояли в ночном лесу, одни, а не посреди праздничного зала, на виду у трех десятков зрителей.
— Я ни о чем не жалею, Макс, — тихо сказала она. — И ты не жалей.
— Хорошо. Не буду, — ответил он.
— Прощай…
Это слово полоснуло Максима как скальпель. Нет, в нем не было угрозы или злости. Но горечь, сожаление и нежность. А еще Максим поверил, что он ее больше не увидит. Разве что в рекламных роликах.
Дита пошла к двери, за ней шлейфом стайка девчонок. У самого выхода она остановилась и обернулась. Их взгляды с Максимом встретились на секунду... Потом Дита отвернулась и вышла.
Катя выдохнула.
— Надеюсь, они не отравленные? — она с осторожностью посмотрела на букет и отдала его подошедшему тамаде. — Откуда она вообще здесь взялась?
В ее вопросе не было упрека. И Максим промолчал, пожав плечами, потом взял бокал шампанского, потому что в горле пересохло. Он и сам не понимал, для чего приходила Дита. Неужели следила за его жизнью весь последний год?
В зал вернулась Лена и бросилась к брату. Глаза ее горели, она едва не плакала от восторга:
— Макс, ты знаешь Диту?! И молчал?!
— И что?
— Как что?.. Это же… Дита! — с придыханием говорила Лена. — Она такая красивая. Она столько работает над собой, и так выглядит! Она... она такая настоящая, всегда знает, как оставаться на плаву! Она такая счастливая!.. Обожаю ее!.. У нее в прошлом году тоже была свадьба! Господи, поверить не могу, я видела Диту!..
Максим смотрел на семнадцатилетнюю сестру, которая подпрыгивала от восторга, как маленький ребенок. Ему вдруг вспомнилась недавняя ссора, когда Ленка заявила, что больше не хочет учиться и строить дома, а хочет быть блогером.
"Настоящая", "счастливая", "идеальная"… Максим видел эту "идеальную" Диту без фильтра. Видел изнанку. Видел и знал, что под этой глянцевой поверхностью что-то тихо и необратимо гниет…
Максим посмотрел на Лену — она тут же замолчала, почувствовав что-то в его взгляде.
— Лен, не верь тому, что видишь. И завидовать не надо — нечему. Уж поверь.
Ленка замерла. Лицо ее вытянулось. Она хотела что-то возразить, но передумала. Максим признательно кивнул, глотнул шампанского и поморщился:
— А что это оно такое… горькое-то? — громко сказал он и улыбнулся гостям: — Горькое же, ну?
Послышались одобрительные возгласы, и гости заскандировали:
— Горько!.. Горько!..
Максим взял за талию Катю, притянул к себе и поцеловал.
***
В номере для молодоженов пахло цветами и шампанским.
Катя сладко спала у Максим на плече, щекоча волосами его шею. Ее рука с поблескивающим колечком на безымянном пальце лежала на его груди. Макс же не мог заснуть. Он всегда плохо спал на чужом месте, поэтому теперь смотрел в потолок и думал о прошедшем дне.
ЗАГС, Катино "согласна", фотосессия, свадебный танец, который они репетировали месяц, пожелания гостей, глупые, но милые конкурсы... Все прошло весело и ярко, как фейерверк. Только появление Диты оставило в памяти какой-то липкий, неприятный осадок…
В три часа ночи Максим наконец задремал, как вдруг завибрировал телефон. Экран вспыхнул, разорвав сумрак номера белым светом.
Дита.
Макс смотрел на имя, и буквы пульсировали перед глазами. Палец сам потянулся к экрану, но завис над зеленым кружком, как над краем пропасти.
Макс посмотрел на спящую Катю, и убрал руку. Телефон коротко гуднул в последний раз и погас. Макс выключил его и закрыл глаза.
Утром из новостной ленты он узнал, что популярная бьюти-блогер Дита Волконская была найдена мертвой в своем собственном доме.
***
Макс не хотел идти на похороны, но в последний момент решился.
В церкви было много людей. Мужчины в дорогих черных костюмах, женщины в черных платьях и темных очках. Все говорили, шептались, обсуждали. Журналисты толпились у входа — целый табун с камерами, микрофонами, диктофонами. И только священник молился, но его никто не слушал.
Макс хотел подойти к Волконскому, но охрана не пустила. Он издалека наблюдал, как отец Диты в идеальном черном костюме, с идеально сухими глазами то и дело отходил в сторону, чтобы ответить на звонки. Макс слышал обрывки фраз: «Да, контракт подписан… Нет, завтра я буду в офисе… Я помню про встречу…»
Чуть вдалеке стоял высокий, ухоженный мужчина в безупречно сидящем костюме, с перстнем на пальце и легкой скукой во взгляде — муж Диты. Он не смотрел на гроб, только в телефон, потом на часы. Зевал, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и снова бросал взгляд на часы, словно ждал, когда все закончится.
Карина, одна из подруг Диты, стояла перед гробом и что-то шептала своей собачке — на той тоже была черная курточка. Другая снимала все на смартфон, обводя камерой церковный зал:
— Короче, я тут на похоронах нашей Диточки… Очень тяжело, это печалька… Я не верю…
Максим подошёл к гробу одним из последних. Лицо Диты без обычного яркого макияжа было спокойным и как будто незнакомым. Макс наклонился и поцеловал ее в холодный лоб. А когда поднялся, ему вдруг показалось, что Дита улыбается.
В этот момент Максим почувствовал, как к горлу подступил ком, а глаза защипало. Он не знал, почему, ведь даже на похоронах матери он не плакал...
Когда гроб закрывали, к Волконскому подбежал журналист:
— Алексей Вениаминович, что вы сейчас чувствуете? Это правда, что причина смерти — передозировка? У госпожи Волконской были проблемы с наркотиками?
Волконский даже не повернул головы. Охрана сработала мгновенно: двое крепких ребят взяли журналиста под локти и вывели из церкви.
Передозировка... Это слово повисло в воздухе, застряло в памяти Максима, зазвенело в ушах. Он не знал, верить ли тому журналисту, как не знал, зачем в ночь смерти ему звонила Дита. Зачем она пришла накануне к нему на свадьбу...
"Прощай" — билось в голове, как муха о стекло. Что это было? Предчувствие? Предупреждение? Крик о помощи, на который он не ответил?
Три часа семнадцать минут. Дита. Пропущенный.
Он уже никогда не узнает, что она хотела сказать. Что она испытывала в тот момент — отчаяние, злость или снова скуку. Он никогда не узнает, была ли передозировка случайной или преднамеренной. И самое мучительное — изменилось ли бы что-то, если бы он тогда нажал на зеленый кружок вызова...
Три часа семнадцать минут. Дита. Пропущенный...
Макс развернулся и пошел к выходу.
За воротами церкви цвел летний полдень, пахли цветы на клумбах, пели птицы и летел тополиный пух.
Катя стояла под солнцем и щурилась.
— Ну что? — спросила она. — Поехали домой?
— Поехали, — ответил Макс.
Они сели в машину. Макс повернул ключ, посмотрел в зеркало заднего вида. Машина тронулась. Церковь с черными коваными воротами и толпой уменьшалась, таяла, превращалась в точку, в воспоминание.
— Макс… Скажи, ты любил ее? — спросила вдруг Катя.
Он не ждал этого вопроса, но и не испугался дать честный ответ:
— Нет.
— А что тогда между вами было?
— Грязь... Потом расскажу, если захочешь.
Катя повернулась и посмотрела на него.
— Нет, не хочу, — ответила она и включила радио. В салоне забили тяжелые басы:
«...Чем больнее, тем звонче. То здесь, то там.
Я с собой не покончу, иди к чертям.
К вашей своре собачьей пора простыть.
Дорогая, я плачу… Прости… прости…»
Максим нахмурился и переключил волну.
— Оставь! — сказала Катя. — Есенин же!
— Знаю, — ответил Максим мрачно, не отрываясь от дороги. — Но не хочу. Не сейчас.
Катя пожала плечами и отвернулась к окну. Ей было все равно, что слушать.
Воздух над раскаленным асфальтом дрожал. Золотое солнце слепило глаза, по чистому голубому небу плыли редкие облака. Старенькая "Альфа-Ромео" мчалась по дороге. Окна были открыты, и из колонок лилась легкая беззаботная музыка.
А в голове у Максима все еще пульсировало: три часа семнадцать минут...
