– Должно быть, не случайно мы с тобою, Стёпа, встретились. Может, разрешишь мне про жизнь твою написать? – спросил я у старого друга своего.
– Ничего про меня писать не нужно, – негромко ответил он.
Такой ответ был ожидаем, потому я сказал заготовленные слова:
– В «Святом Евангелии» Иисус Христос одним людям запрещает говорить о тех чудесах, что Он творит, а другим – разрешает. Так, жившему во гробах, который был одержим легионом бесов, Он Сказал: «Иди… и расскажи… что сотворил с тобою Господь…» И когда Фотина Самаритянка сама рассказала на улицах города своего (где все были сектантами) о всезнании Христа, то многие повернулись ко Спасителю и приняли Его! И если бы она не рассказала им о своём разговоре с Ним у колодца, то никто там не спасся бы. А теперь посмотри, Степан, как мало людей сейчас ходят в храмы! Многие нынче думают, что Православие уже устарело, а всё самое важное сейчас происходит в телевизорах и в смартфонах.
Ну разреши мне, как писателю, для пользы дела про жизнь твою написать! Любой ведь читатель поймёт, что перед ним не выдумка, а правда! А самого тебя в том рассказе не будет. Ведь ты же сам велел мне про кота своего написать!
Стёпа, те случаи с Богородицей точно были?
– Были. Я никогда не вру… Ладно, Лёша, напиши для пользы…
***
Однажды в нашем Успенском храме в воскресный день я заметил пожилого прихожанина, одетого современно, но подчеркнуто – во всё чёрное. Этот человек имел острый взгляд, благообразные морщины и седоватую раздвоенную бороду. Уж очень он нашего прежнего архиерея напоминал. На другую неделю смотрю, а он опять там стоит…
Когда литургия воскресная закончилась – пошёл я на выход через притвор, а тот прихожанин прямо передо мной вдруг оказался. Хотел я обойти его, но он так внимательно посмотрел на меня, что пришлось остановиться. И человек тот сказал:
– А я тебя, Лёша, ещё неделю назад тут приметил, да во дворе решил подождать. Но там мы с тобою как-то разминулись.
Я пристально всмотрелся в его лицо, и под какой-то новой внешностью черты знакомые увидал. И тут же память моя перенесла меня в ту далёкую перестроечную эпоху, когда в Казани открывались первые храмы. В то время кому-то из друзей моих там удалось купить даже Библию, напечатанную на серой бумаге, с местами двоящимися строчками. Но всех нас тогда тянуло в центр города, к Дому печати, где всегда был книжный развал с прекрасно изданной и безумно увлекательной эзотерической литературой…
Вот именно тогда и сложилась у нас очень хорошая тёплая компания друзей. Все вели разговоры о смысле жизни и о наиболее интересных моментах такого многообразного и столь противоречивого духовного мира. И тогда, из-за отсутствия у многих из нас православных корней и какого-либо своего духовного опыта, все мы дружно влетали то в одну, то в другую прелесть. Вот этот человек не раз бывал в моём доме. И однажды он подарил мне на день рожденья икону Иисуса Христа. Сам Спаситель на ней нарисован маслом, и вокруг всё покрывают золотые крупинки янтаря…
– А ты, случайно, не Степа Деповский? – с подступившей к сердцу радостью спросил я его.
– Ну, конечно! – как будто одною улыбкой ответил он и добавил: – Да уж, был я тогда – Деповским! Но потом стал Киево-Печерским, а теперь уже и Хакасским.
И тогда, как старому другу своему, я протянул ему руку.
Но вот Хакасский руки своей мне не подал, стал глядеть куда-то вниз и сказал:
– Мы, иноки, за руки не здороваемся. За каждое рукопожатие нам по двести земных поклонов делать полагается… Вот как до революции в России устроено было? Все мужчины головные уборы тогда носили. Приветствуя друг друга, они их снимали и вежливо друг другу кланялись. А ты, Лёша, без шапки ходишь и меня вот так поприветствовать не можешь… Рукопожатие в России только во время революции прижилось. Пролетарии никому кланяться не хотели и ни перед кем шапок снимать. А нам, инокам, и тогда, и сейчас – ни до одного человека дотронуться даже нельзя…
Потом Степа вновь посмотрел на меня и спросил:
– Лёша, а ты какую веру сейчас имеешь?
Я же, окинув вокруг взглядом, сказал:
– Так я же православный! Во всех тех «потоках» и всех «родниках», куда с тобою мы ныряли, я разочаровался. Я убедился, что нигде Бога там нет. И как-то вдруг напал на меня тяжкий гнёт. И ощущение было ужасное, будто вишу над огненной бездной на волоске. Как же мне было тяжело… Вот тогда я Богу возопил: «Господи, приведи меня Сам к Себе, иначе я сам никогда Тебя не найду!» Гнёт тот сразу и прекратился. А ещё через пару дней я уже точно знал, что я – православный. И это случилось при всём при том, что я о Православии практически ничего не знал.
– Как же я рад этому! – с широкой улыбкой сказал мне мой старый друг. – Как же всё это хорошо! А вот многие наши с тобой товарищи так к Богу и не идут. Понимают они, что в их жизни всё идёт не так, но ничего с собою поделать не могут…
Храм у вас тут хороший. Дух в нём есть, и значит, Церковь Небесная тоже есть. Когда служба здесь начинается, я её в Нагорном чувствую. Брат у меня дом там построил. Сейчас я с Афона в Хакассию еду. А Афон – это великая Благодать!
– А не погулять ли нам с тобою, Степа, по лесопарку? – предложил я ему. – Там и поговорим…
– И я с тобою тоже хочу поговорить, – кивнул головою он.
Вот и побрели мы с другом моей юности по асфальтовым дорожкам лесопарка, усыпанным желтой, а местами красноватою листвой. Сначала я рассказал ему о себе, а потом стал его расспрашивать.
– В моей семье одна только бабушка веру большую имела, – сказал вначале тогда Степан. – Родители мои были уже мирскими, а я вообще эгоистом был. Любил я всё по-своему делать и никого никогда не слушал…
Один наш общий друг привёл меня в вашу компанию. Такого вот духа чистого и такой искренности очень в жизни мне не хватало… Вот иду я как-то вдоль трассы, у озера Лебяжьего, и про вас – новых друзей своих вспоминаю. Вдруг вижу, на траве лежит Библия, в ярко-зелёной обложке с крестом черным. Знал я, что «Библия» – это Священное Писание. Хотел было мимо неё пройти, но тут гром рядом грянул, ну и туча черная из-за вершин дерев показалась. Вот и сунул я «Библию» себе за пазуху и побежал от дождя. Дома я положил эту книгу себе на стол и стал читать её иногда…
И вскоре уже моя судьба так завертелись, что мы с тобой больше не виделись. Потом жил я у старца Никодима в Чувашии пять лет, затем четырнадцать лет жил в Киево-Печерской лавре и ещё три года – в закарпатском Свято-Архангело-Михайловском монастыре. И там, в 2015 году, настоятель собрал всех русских монахов и сказал: «На Украине на всё российское гонения начались. Всем вам лучше уехать в Россию прямо сейчас!» И он нас на это благословил.
Во время двух моих поездок на Афон я там много русских иноков из Киево-Печерской лавры видел. В какой монастырь ни приду – везде они сами ко мне выходят. О, какая же там стоит Благодать! Хотя и в украинских монастырях дух тоже хороший был.
Братия в Киево-Печерской лавре, как и везде, очень неоднородна. В ней собраны люди с разной степенью устремлённости и разной духовной зрелости. Все братья приходят в монастырь по Божьей Воле, и каждый находит в нём какую-то пользу для себя. В церковное руководство выходят вышедшие в отставку генералы, высокие чиновники и учёные. Все они имеют особые таланты, приносящие пользу Церкви. Сама монастырская жизнь для всех трудна, и особо для тех, кто искренне подвизаются. Всем подвижникам, чтобы там выживать, необходимо общение с такими же иноками, как и они.
Вот потому, как только в Киево-Печерской лавре появляется новый инок, ему сразу кто-то из подвижников делает подсказку. Если новичок благодарит, значит, он тоже подвижник, а если оправдываться начнёт или ругаться, то всё – он нечестивый. Вот так там сразу всех отцеживают. Потом к новому иноку, похожему на подвижника, подходит другой и что-то скажет ему фразою из Псалтири. Если тот быстро синтез всех псалмов сделает и что-то дельное из той же Псалтири ответит, то всё – он для всех ревностных подвижников свой. А если кто от своей головы городить начнёт, то это значит, что он слаб и никому больше не будет уже интересен. Затем интересного новичка могут по какой-нибудь фразе из Писания спросить, чтобы он верхнюю планку свою показал…
А вот в Свято-Архангело-Михайловском монастыре братия ещё более сильной была. Монахи этого братства своего нового епископа раскусили и ему прямо в глаза сказали: «Ты ложный епископ! Не иначе ты по блату или за деньги архиереем стал. Уходи от нас!» И тогда он сам перевода добился и ушёл.
А вот как ты, Лёша, думаешь. Почему в больших монастырях хорошо молиться?
– Ну, должно быть, там стоит особая тишина, – пожав плечами, сказал я.
– А вот и нет! – с улыбкой произнёс Степан. – Если хоть кто-то один в большом монастыре в духе молится, то его связь с Богом – всему братству передаётся, и оно всё с Господом соединяется!
В одном монастыре, в первую поездку свою на Афон, я знакомого священника увидал… Получил я однажды в Киево-Печёрской лавре благословление водить по Ближним и по Дальним пещерам греческих туристов. И с ними вот этот священник был. Должно быть, по ритму дыхания его я понял, что он постоянно молится молитвой Иисусовой. А когда мы из тёмных пещер на свет в абрикосовый сад вышли, то я пристал к нему, чтобы он меня молитве Иисусовой научил. Очень удивился он тогда, что я молитву его заметил, и кое-что дельное мне сказал.
И вот на Афоне тот священник тоже меня узнал и очень обрадовался. Он привёл меня в большой красивый зал, посадил перед собой за резной лакированный стол, и стали мы с ним разговаривать. Сначала он всё больше меня о России расспрашивал, о том, как и чем люди наши живут. Потом тот священник сам стал с большой любовью про Афон говорить, и даже кое-что такое мне рассказал, о чём не все афонские старцы знают. Долго мы говорили с ним. Потом в зал тот монахи афонские зашли. Священник им рукою махнул, чтобы не мешали, и они вышли. А потом, когда я монахов тех в монастырском дворе увидел, они мне сказали, что это и есть их игумен.
[justify] На другой день утром я снова пришёл в тот зал и тому священнику сказал: «Игумен, прими меня в свой монастырь!» А он как это услышал, так и руками замахал: «Ой-ой! Да что ты! Такие дела у нас так не делаются!… Если ты сам так пойдешь по всем афонским монастырям и скитам место себе искать, то