Футурократия

И самое неудобное здесь — то, что эта информация собирается не только о собственных политиках. О чужих тоже. Включая союзников.

Вот один из тех случаев, который не получилось замять. В 2013 году благодаря утечкам бывшего сотрудника АНБ Эдварда Сноудена выяснилось, что американская спецслужба слушала мобильный телефон канцлера Германии Ангелы Меркель — с 2002 года. То есть ещё за три года до того, как она стала канцлером. В отдельной базе АНБ хранилось более 300 отчётов о Меркель. Слушали её приватные разговоры с другими мировыми лидерами.

Что Меркель смогла сделать, узнав об этом? Позвонить Обаме и сказать, что она «крайне не одобряет такие практики». На этом всё. Никаких реальных последствий. Слежка, по разным данным, продолжалась ещё годами.

Глава одной из самых сильных стран мира, союзницы США, ничего не могла сделать против американской спецслужбы. Если она ничего не могла — что может политик помельче? Что может политик небольшой страны? Что может политик, у которого нет даже формального статуса главы государства, а есть только мандат депутата или министра?

Ответ очевиден: ничего.

И самое неудобное — что этот рычаг работает ещё до того, как политик ушёл с поста. Чиновник, который знает, что через два года ему предложат место в той самой корпорации, которую он сейчас регулирует, — начинает работать осторожнее уже сейчас. Не подмахивать корпорациям-будущим-работодателям — глупо.

Возьми один кейс. Декабрь 1995 года. Медицинский офицер американского агентства по контролю за лекарствами FDA по фамилии Кёртис Райт одобряет к продаже новый опиоидный обезболивающий OxyContin. В одобренной им этикетке препарата стоит фраза: «Привыкание к опиоидам, используемым по назначению при лечении боли, встречается очень редко». Эта фраза не имела научной базы — она опиралась на одну строчку из письма в редакцию медицинского журнала 1980 года, которое никто никогда клинически не проверял.

Через 13 месяцев Райт уходит из FDA. Ещё через год присоединяется к компании, чей препарат он одобрил, — Purdue Pharma — на должность директора медицинских исследований. Зарплата — около 400 тысяч долларов в год, примерно в три раза больше, чем в FDA. По данным расследования Министерства юстиции США 2006 года, ключевые куски той самой формулировки одобрения были написаны в гостиничном номере неподалёку от штаб-квартиры FDA, куда Райт пригласил руководителей Purdue.

Что было дальше — известно. На основании одобренной Райтом этикетки Purdue Pharma запустила маркетинговую кампанию, убеждавшую врачей, что OxyContin не вызывает зависимости. С 1996 по 2019 годы только от передозировок прописанными опиоидами в США умерли около 250 тысяч человек. С учётом перешедших на героин и фентанил (а большинство переходили) — более 800 тысяч смертей. Это первая волна того, что Центр по контролю заболеваний США официально называет «опиоидной эпидемией». Крупнейший кризис общественного здоровья в современной истории Америки.

Один человек. Одно решение. Одна фраза в этикетке, которую он провёл. И четыреста тысяч долларов в год после ухода.

И это не аномалия. Это система. В 1970-х менее 10% бывших федеральных чиновников США уходили в лоббизм. К 2019 году — 59%. Шестикратный рост за 50 лет. Зарплата конгрессмена — 174 тысячи долларов в год, заморожена с 2009. Зарплата бывшего конгрессмена в корпоративном совете директоров — в среднем 357 тысяч в год за part-time работу. Прибавка при уходе в лоббизм — в среднем в 15 раз больше прежней зарплаты в Конгрессе.

И эти люди — не «коррупционеры в кино». Это нормальная карьерная траектория. Почти все участники её знают и по ней живут. И большинство политиков пишут законы с пониманием, что через пять-десять лет их благополучие будет зависеть не от избирателей, а от тех, в чьих интересах эти законы и приняты.

Деньги решают, кто попадает в политику. Медиа решают, как этого человека увидит избиратель. Спецслужбы держат на нём поводок — на случай, если он попытается вести себя не так, как от него ожидают. И сам политик — заранее знает, что после ухода его ждёт корпоративная зарплата в разы выше нынешней, и пишет законы соответственно.

А политики при таком устройстве — это обслуживающий персонал этой власти: крупных компаний и монополий. Лица, которые её представляют. Голоса, которые её озвучивают. Подписи под её решениями. Не больше.

И калибр этих лиц бывает поразительно низким. Найди эпизод сатирического шоу «Who Is America?» Саши Барона Коэна с Джейсоном Спенсером — на тот момент депутатом законодательного собрания штата Джорджия. Коэн в роли «израильского спецназовца» за пару минут уговорил его выкрикивать расовые оскорбления и, ради «защиты от террористов», спустить штаны и с воплем «Америка!» атаковать врага голым задом. Через несколько дней Спенсер ушёл в отставку. Просто посмотри этот ролик — и подумай, как обстоят дела, если такой человек заседал во власти.

Когда ты идёшь на выборы и выбираешь между кандидатом А и кандидатом Б, ты не выбираешь между политиками. Ты выбираешь между двумя пакетами, оба из которых собраны не для тебя. И никакая твоя гражданская сознательность этого не изменит — потому что рамка выбора установлена до того, как ты пришёл на участок.

Демократические процедуры при этом работают: подсчёт голосов настоящий, бюллетени реальные, явку считают. Просто существенные решения принимаются не там. Они принимаются раньше — на этапе, когда определяется, кто вообще попадёт в бюллетень, и какая повестка будет в эфире за полгода до голосования. На участке ты выбираешь из того, что осталось.

В этой системе политика — это место, где врут и предают. Врут избирателям про обещания. Предают друзей по партии, когда выгодно. Предают будущие поколения, отдавая их деньги и ресурсы тем, кто платит сегодня. Кто умеет это делать спокойно — поднимается. Кто не умеет — отсеивается. Откуда берётся такой тип людей и почему они там концентрируются — отдельный разговор, мы вернёмся к нему в гл. 3.

Если у этой системы и есть подходящее имя, то «демократия» — точно не оно. Деньги покупают эфир. Спецслужбы давят на политиков. Корпорации платят им вперёд. Но всё это касается тебя лично через один и тот же канал — через то, что ты видишь на экране. Поэтому называть эту систему точнее всего по тому контуру, который смыкается с гражданином: МЕДИАДИКТАТУРА.

И сразу одну вещь надо проговорить, чтобы потом не возвращаться.

В этой книге я буду использовать слово демократия только для модели, которую книга предлагает — той, что описана дальше. В ней общество реально учитывает, что важно людям, и движется туда, куда они хотят. Поэтому слово «демократия» подходит к ней по сути, а не только по названию.

То, что есть сейчас в США, Германии, Франции, Италии — это не демократия. Это медиадиктатура. И я буду называть её именно так. Когда другим словом не обойтись — например, в цитатах исследований или когда речь о том, что другие называют демократией — я возьму это слово в кавычки или поставлю пометку «так называемые».

Это не игра в термины. Это рабочая необходимость. Если мы будем называть медиадиктатуру демократией, мы повторим ту же ловушку, в которую попали все остальные книги на эту тему: критиковать «демократию» вместо того, чтобы критиковать то, что подменило демократию.

Демократия — хорошее слово. И ему стоит вернуть тот смысл, ради которого оно и появилось: настоящую власть людей над тем, как устроена их жизнь.

Кратко: то же самое, только методы более грубые.

Есть и промежуточный случай — зависимые «демократии» третьего мира, которые держатся на поддержке Запада. Там фильтр внешний: наверх проходит не тот, кто поднимет экономику страны, а тот, кто сделает нужное западным компаниям — нередко прямо против её развития. Заработав на этом, такой политик с семьёй уезжает: второе гражданство у него обычно уже есть.

В автократиях фильтр прямой. Беларусь 2020: главные конкуренты Лукашенко — Бабарико и Тихановский — арестованы ещё до регистрации кандидатов. Венесуэла 2024: главная оппозиционная кандидатка Мария Корина Мачадо отстранена от выборов административно, её сменщик Эдмундо Гонсалес после выборов вынужден был бежать из страны. Турция 2017: главный соперник Эрдогана Экрем Имамоглу осуждён «за оскорбление государственных чиновников» — фразой со словом «дураки» — и получил пожизненный запрет на политическую деятельность.

В монархиях фильтр семейный. Когда у тебя нет даже фикции выборов, остаётся только устранять родственников, которые могут претендовать на власть. Это не средневековый сюр. Это новости 2010-х и 2020-х годов.

В декабре 2013 года северокорейская сторона официально объявила о казни Чан Сон Тхэка, родного дяди Ким Чен Ына, за «государственную измену». По данным южнокорейского агентства Yonhap и расследования Reuters со ссылкой на источники в спецслужбах, способ казни — расстрел из зенитного орудия. Северная Корея метод официально не подтверждала.

В феврале 2017 года в аэропорту Куала-Лумпур погиб Ким Чен Нам, старший брат Ким Чен Ына. По заключению малайзийской полиции и материалам последовавшего судебного процесса — отравление нервно-паралитическим веществом VX, нанесённым на лицо двумя женщинами. По версии малайзийского следствия, заказчики связаны с северокорейскими спецслужбами.

В апреле 2021 года принц Хамза бин Хусейн, брат короля Иордании Абдуллы II, был помещён под фактический домашний арест. Иорданские власти обвинили его в «попытке дестабилизации страны»; сам принц обвинения отверг. В 2022 году он официально отказался от титула принца.

Есть и менее доказанные, но показательные случаи. В 2015–2016 годах из Европы один за другим исчезли трое саудовских принцев — все критиковали власти королевства. По расследованию BBC, есть свидетельства, что их выкрали и вывезли в Саудовскую Аравию; их судьба по сей день неизвестна, а официальный Эр-Рияд обвинения не комментировал.

Подробнее эти и другие случаи — в гл. 4. Там же — источники.

Гл. 4 будет про то, что у всех этих систем — медиадиктатур, автократий, монархий — устройство одно и то же, и сейчас, когда страны срослись в одну мировую экономику, это устройство угрожает уже всем сразу. Сейчас фиксируем: это не «у них хорошо, у нас плохо» и не наоборот. Это везде одно и то же, разными инструментами.