Доисторическое насилие. Доля смертей со следами насилия на доисторических стоянках — в среднем около 15% (оценка дискуссионная, разброс по раскопкам велик); сегодня — порядка 1–3%. Our World in Data (по Keeley 1996, Pinker 2011, Walker & Bailey 2013): https://ourworldindata.org/grapher/share-of-violent-deaths-prehistoric-archaeological-sites
Снижение насилия в целом. Теракты, межгосударственные войны, смертность от голода — долгосрочное снижение за десятилетия. Our World in Data (Terrorism; War & Peace; Famines); UCDP/PRIO Armed Conflict.
Страх при падающей преступности. Страх перед преступностью растёт даже там, где сама преступность снижается. Prieto Curiel и соавторы, 2017–2018.
Зарплата журналиста. Медианная — около 60 тыс. долларов в год (США). U.S. Bureau of Labor Statistics, OEWS (News Analysts, Reporters, and Journalists): https://www.bls.gov/oes/current/oes273023.htmЗакрытие газет. С 2000 года в США закрылась примерно треть газет; занятость в редакциях сократилась порядка 30%+. Northwestern Medill, State of Local News: https://localnewsinitiative.northwestern.edu/projects/state-of-local-news/ ; Pew Research Center, newsroom employment.
Экранное время. 2024: глобальное среднее ~6 ч 54 мин/день; США ~7 ч 4 мин; подростки 13–18 — 8 ч 39 мин развлекательного экрана. Оценка для середины 1980-х (~3 ч) — ориентировочная, методики тех лет несопоставимы напрямую. DataReportal, Digital 2024 Global Overview: https://datareportal.com/reports/digital-2024-global-overview-report ; Common Sense Media, 2023 Census.
Психическое здоровье подростков. Доля подростков США с «постоянным чувством грусти и безнадёжности» — 30% (2013) → 40% (2023). CDC, Youth Risk Behavior Survey, Data Summary & Trends Report 2013–2023: https://www.cdc.gov/yrbs/dstr/pdf/YRBS-2023-Data-Summary-Trend-Report.pdf
Свобода слова / самоцензура. 62% американцев (2020) опасаются высказывать политические взгляды. Cato Institute / YouGov, 2020: https://www.cato.org/survey-reports/poll-62-americans-say-they-have-political-views-theyre-afraid-share
Стресс и размножение у животных. Механизм: гормон стресса кортизол подавляет репродуктивные гормоны (GnRH). UC Berkeley / Kirby et al., PNAS, 2009: https://www.sciencedaily.com/releases/2009/06/090615171618.htm Снежный заяц (поле): кортизол −52% → размер помёта +122%, вес потомства +130%. Sheriff, Krebs & Boonstra, Journal of Animal Ecology, 2009: https://besjournals.onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1111/j.1365-2656.2009.01552.x Крысы: хронический стресс → сбой полового цикла, меньше беременностей и потомства. Retana-Márquez et al., 2020: https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/32807716/
Рождаемость и развитие. Минимум — Южная Корея 0,72; максимум — Нигер/Чад/Сомали ~6; рождаемость обратно связана с уровнем развития. UN World Population Prospects 2024; Our World in Data: https://ourworldindata.org/fertility-rate
Глава 3. Как тебе выбирают мессию
В прошлых главах мы разобрали, что то, что называют демократией, — это медиадиктатура. Что люди в ней статистически недовольны. Что огромную часть жизни человек теперь проводит в гаджетах — и это в среднем делает его тревожнее, одиноче и несчастнее, разводя по субкультурам страха.
Эта глава — про то, как такому обществу продают политиков. И почему результат всегда один и тот же, заранее известный.
Если коротко: твой выбор на участке — это последний шаг очень длинной цепочки, в начале которой стоял не ты. Сначала отбирают тех, кого вообще пустят в политику. Потом собирают на них рычаги. Потом каждой субкультуре показывают её собственного мессию — со своей правдой и своим врагом. Ты голосуешь. Мессия приходит — и подводит. Не потому что обманул. Потому что в этой конструкции иначе не бывает.
Пойдём по шагам.
Сначала отбор. Деньги как фильтрЧтобы стать кандидатом в президенты США, нужно собрать сотни миллионов долларов на кампанию. Чтобы стать сенатором — десятки миллионов. Чтобы стать конгрессменом — миллионы. В Европе суммы меньше, но порядок тот же: без серьёзных денег ты не пройдёшь даже первичный отбор внутри партии, тебя не покажут в эфире, тебя не пригласят на дебаты, тебя не существует.
Это значит, что в политику попадает один из двух типов людей. Либо тот, у кого деньги уже есть — то есть тот, кто *уже* часть финансовой элиты, со своими связями и обязательствами. Либо тот, кому деньги дают — то есть тот, кто согласился играть по правилам тех, кто их дал. Третьего варианта почти нет.
И вот теперь представь хорошего, умного, порядочного человека, который видит проблемы общества и хочет их решать. У него нет ни своих сотен миллионов, ни готовности идти в обязательства к тем, у кого они есть. Он попробует один раз — и проиграет на этапе сбора денег. Он попробует второй раз — и проиграет на этапе праймериз. На третий он уже не попробует. Либо он сдаётся и уходит в другую сферу. Либо учится играть по правилам и становится таким же, как все. Третьего исхода эта система почти не производит. Не «редко» — а почти никогда. Честный несистемный кандидат на верхушке — это не правило и не исключение, это статистическая аномалия, которую отбор отсеивает раньше, чем ты успеваешь о ней услышать.
Это не теория заговора. Это просто механика отбора. Через сито проходят либо «свои», либо те, кто согласился стать «своим». Все остальные отсеиваются на ранних стадиях, иногда сами того не понимая. Через двадцать лет в политическом классе любой страны — почти исключительно эти два типа.
Это первый фильтр. Дальше — второй.
Компромат как поводокДопустим, кандидат прошёл фильтр денег. Прошёл первичный отбор. Поднялся достаточно высоко, чтобы стать заметным. Что дальше?
Дальше включается второй контур — спецслужбы.
Логика проста, и она циничная. Политик без рычага — неуправляем. Если у тебя нет на него ничего, ты не можешь быть уверен, что после прихода к власти он будет делать то, что нужно тем, кто его финансировал. Он может «обнаглеть», начать играть в самостоятельность, развернуться к интересам избирателей. Это риск. Этот риск устраняется одним способом — у тебя должно быть на него что-то.
Поэтому система устроена так, что в неё проще пройти тем, на ком уже есть рычаг. У кого долги, у кого скелеты в шкафу, у кого слабости, которые можно использовать. Идеальный кандидат — это человек со скрытыми проблемами, которому можно мягко напомнить о них в нужный момент. А кто не пришёл с готовым рычагом — тот его получит в процессе подъёма. Дадут возможность скомпрометироваться, и потом аккуратно архивируют доказательства. Это не злая воля кого-то конкретного. Это рабочий процесс.
Как я показал в гл. 1 на примере Меркель — даже глава сильной страны оказывается бессильна, когда на неё есть рычаг. Здесь добавлю то, что в гл. 1 осталось за кадром.
Рычаг — это не только страховка для тех, кто дал денег. Это ещё и валюта, которой политик расплачивается. Один из самых ценных «платежей» донору — расстановка нужных людей на ключевые посты в спецслужбах. Тот, кто финансировал кампанию, получает не обещания, а контроль над аппаратом, который собирает компромат, ведёт слежку и решает, на кого что есть. Деньги на выборы возвращаются доступом к самому мощному рычагу в государстве. Так фильтр денег и контур спецслужб замыкаются в одну петлю: деньги покупают власть, власть назначает спецслужбы, спецслужбы охраняют тех, кто дал деньги.
И это не только история одной страны и не только США.
В 2021 году консорциум журналистов из 17 изданий опубликовал расследование о программе Pegasus — израильском программном обеспечении компании NSO Group, которое тайно устанавливается на телефоны и даёт полный доступ к их содержимому: переписке, звонкам, паролям, микрофону, камере. В список потенциальных целей, утёкший к журналистам, входило около 50 000 телефонных номеров. Среди них — главы государств, министры, дипломаты, активисты, журналисты, оппозиционеры, члены семей лидеров. Один из самых громких эпизодов: следы Pegasus нашли на телефоне президента Франции Эммануэля Макрона и членов его правительства; вероятный заказчик слежки — Марокко. Журналисты Аль-Джазиры и BBC, активисты в Мексике и Венгрии, члены оппозиции в Польше — все они попали в списки.
Pegasus — это коммерческий продукт. Его *покупают*. Покупают государства. Покупают спецслужбы. И вот тут самое неудобное: на этом рынке нет «своих» и «чужих». Союзник может слушать союзника. Демократия может слушать демократию. Малая страна может слушать главу большой. Это глобальная инфраструктура слежки, доступная всем, у кого есть деньги.
Сложи две картинки. Политик прошёл через фильтр денег — значит, он либо член элиты, либо ей обязан. Параллельно либо на нём уже есть рычаг от собственной спецслужбы, либо на нём есть рычаг от чужой. Часто и то, и другое. И только теперь его пускают на сцену, где он будет «представлять интересы избирателей».
Кого он будет реально представлять?
В расколотом обществе нельзя продать одногоИ вот тут начинается самое интересное — то, ради чего вся эта глава.
В обществе, которое мы описали в гл. 2 — расколотом на десятки субкультур, каждая со своими врагами и своими страхами, — нельзя продать одного кандидата всем. Невозможно одновременно понравиться феминисткам и мужским активистам. Невозможно одновременно понравиться зелёным и нефтяникам. Невозможно одновременно понравиться сторонникам жёсткой миграционной политики и тем, кто за открытые границы.
Двадцать лет назад, до эпохи лент и микротаргетинга, эта проблема решалась через общее сообщение для всех. Кандидат выходил с программой, которая обращалась к «среднему избирателю», к компромиссу, к консенсусу. Часть избирателей соглашалась, часть нет, ты получал свои 50% плюс — и побеждал.
Эта схема перестала работать. Потому что среднего избирателя больше нет. Есть мужские активисты в своём коконе, феминистки в своём, мигрант-фобы в своём, открыто-граничники в своём. У каждого — своя правда, свой враг, свой язык. Общее сообщение, обращённое ко всем, никого не задевает. Тонет в шуме.
Поэтому современная политическая кампания работает иначе. Она не продаёт одного кандидата одному избирателю. Она продаёт разных кандидатов разным избирателям. Одному и тому же человеку. По имени.
[justify]Каждой субкультуре — её собственный мессия. На её языке. С её обещаниями. С её врагами в качестве мишеней. Феминистке показывают одного кандидата — заботливого, прогрессивного, защитника от «токсичного патриархата». Мужскому активисту — другого кандидата,