А потом каждый идёт на выборы и голосует за «своего» мессию. И каждый честно думает, что он сделал свой выбор.
Кейс: как это работало в чистом видеЧтобы это не звучало как абстрактная теория, расскажу про один конкретный случай. Не потому что он единственный — таких случаев десятки, и все они задокументированы. А потому что в этом случае механика была разобрана детально, в суде и в парламенте, после большого скандала.
Компания Cambridge Analytica была основана в 2013 году британским предпринимателем и финансировалась консервативным американским миллиардером Робертом Мерсером. Её бизнес-модель называлась *psychographic profiling* — психографическое профилирование избирателей. Идея простая: на каждого избирателя собирается психологический профиль (что его раздражает, что его пугает, на что он реагирует, какие у него уязвимости), и затем ему показывается *персональное* политическое сообщение, оптимизированное под его конкретные крючки.
Откуда брались данные для профилей? В основном — из Facebook. В 2014 году один исследователь предложил пользователям Facebook пройти безобидный психологический тест. Около 270 тысяч человек согласились. Но условия Facebook на тот момент позволяли приложениям собирать не только данные согласившихся, но и данные всех их друзей. Так на Cambridge Analytica попали профили около 87 миллионов человек, большая часть из которых никогда не слышала ни о какой компании и не давала никакого согласия.
Эти данные использовались в двух больших кампаниях 2016 года: референдум о Brexit в Великобритании (компания работала на сторонников выхода) и президентские выборы в США (компания работала на штаб Трампа).
И вот что делалось технически. Аудитория делилась на сегменты — десятки тысяч мелких психографических групп. Каждой группе показывалось своё сообщение. Тревожным консерваторам, боящимся миграции — реклама про мигрантов-преступников и слабую границу. Афроамериканцам, склонным голосовать за демократов — реклама, призванная подавить их явку (показывали старые цитаты Хиллари Клинтон, которые могли их оттолкнуть). Молодым женщинам в колеблющихся штатах — другой набор. И так на всех уровнях.
Никто из избирателей не видел чужих сообщений. Каждый получал свой персональный поток. Каждый думал, что просто видит «политическую рекламу» — а видел, на самом деле, специально подобранный для своей психики триггер.
После скандала Cambridge Analytica закрылась. Но технология никуда не делась. Те же методы — психографический микротаргетинг по данным соцсетей — используются сейчас всеми крупными политическими кампаниями в мире. После Cambridge Analytica задокументированы случаи применения подобных технологий в кампаниях в Кении (Кеньятта против Одинги, 2013 и 2017), Нигерии (выборы 2015 года), Индии, Италии, Бразилии. Это глобальная инфраструктура, не американская.
Поэтому когда тебе кажется, что твой политический выбор — это твой осознанный выбор, основанный на твоих собственных взглядах, есть высокая вероятность того, что и взгляды, и выбор тебе тонко настроили. Не грубо, не пропагандой советского типа. Намного тоньше. Через ленту, которую ты сам читаешь. Через рекламу, которая обращается лично к тебе по твоему психотипу. Через эмоции, которые включаются точно там, где ты на них реагируешь.
Это не нарушение демократических процедур. Голосуют все, бюллетени считают честно, явка реальная. Просто рамка выбора — то, что ты вообще считаешь возможным выбрать — сформирована до того, как ты пришёл на участок. Сформирована теми, у кого есть деньги, технологии и доступ к данным.
И вот мессия приходитДопустим, всё сработало. Деньги собрали. Кампанию провели. Каждой субкультуре показали её мессию. Ты честно проголосовал — за своего, как тебе казалось.
Мессия побеждает. Приходит к власти.
И вот тут — самое неудобное.
Последнее крупное исследование того, какой процент предвыборных обещаний реально выполняется, провели около десяти лет назад. Тогда получилась цифра: партии, попавшие в исполнительную власть, выполняют в среднем шестьдесят с лишним процентов обещаний (Thomson et al., American Journal of Political Science, 2017 — более 20 тысяч обещаний в 57 кампаниях в 12 странах). На первый взгляд — неплохо. Можно подумать: «ну вот, оказывается, не такие уж и обманщики».
Но в этой цифре спрятан фокус, и он смертельный для всей системы.
Дело в том, что в любой избирательной программе сотни обещаний. Большинство из них — мелкие и административные: «упростить регистрацию малого бизнеса в области N», «выделить дополнительное финансирование на ремонт дорог в регионе Y», «увеличить штат сотрудников такого-то ведомства». Эти обещания дёшевые в исполнении и никого не задевают. Их выполняют просто потому, что иначе выглядит совсем странно.
А то, ради чего люди шли голосовать — те 5-10 центральных обещаний, которые звучали на каждом митинге, под которые рисовали плакаты, ради которых отдавали голос — это другая статистика.
Исследование 2023 года (Mellon et al., Political Studies) проделало именно эту работу: взвесило обещания по их центральности в кампании. И получило шокирующий результат. Когда переходишь от «считать все обещания одинаково» к «считать главные обещания главными, а мелкие — мелкими», уровень выполнения у британских консерваторов падает на 21 процентный пункт. Самые центральные для кампании темы оказываются в 6-7 раз более значимыми, чем при равном счёте. А административная мелочёвка — наоборот, более чем вдвое менее важная.
Та же работа показывает, на чём экономят: обещания «оставить как есть» выполняются почти всегда — около 95%, а обещания что-то изменить — лишь около 46%. Рутину сохраняют, а перемены, ради которых и голосовали, проводят вдвое реже.
Иными словами: мелочь выполняется. Главное — то, ради чего голосовали — выполняется значительно хуже.
И это не случайность. Это следствие архитектуры. Главные обещания — это те, которые сильнее всего поднимают вовлечённость на кампании. И те же самые главные обещания, как правило, противоречат интересам тех, кто кампанию финансировал. Кандидат не может прийти к крупному донору и сказать «я тебя кинул на 200 миллионов, теперь буду делать то, что обещал избирателям». Так это не работает. Поэтому центральные обещания тихо растворяются в первый же год. «Сложная ситуация». «Не получилось согласовать». «Партнёры по коалиции против». «Внешние обстоятельства».
А мелкие обещания, никому особо не мешающие, — выполняются. Отчёт о работе правительства собирается с гордостью: формально всё честно. По существу — обман.
И да — само это число десятилетней давности. Может, тогда так и было; может, сейчас иначе — новых больших замеров просто нет. Но в любом случае важны не общие проценты, а то, что за ними. А за ними одно: когда человек избирается и рассказывает тебе, что он сделает, шанс, что он сделает что-то существенное, — низкий. Не потому что он по натуре лжец. Потому что так устроена архитектура.
Два кейса, чтобы цифры стали живымиЧтобы это не звучало как академическая статистика — два примера. Один из США, один из Европы. Разные политические лагеря. Один центр-демократ, другой радикальный левый. Одна и та же логика.
Барак Обама и Гуантанамо. В 2008 году Обама шёл на выборы с обещанием закрыть тюрьму Гуантанамо — символ всего, что было неправильно в политике предыдущей администрации. Это было одно из самых центральных обещаний кампании, особенно для левого крыла демократов и правозащитников. Голосовали за это.
На второй день в офисе президента, 22 января 2009 года, Обама подписал executive order о закрытии Гуантанамо в течение года. То есть искренне взялся. С полной президентской волей.
Прошло восемь лет. К концу второго срока Обамы — в январе 2017 — Гуантанамо оставалась открытой. Обама в последний день в офисе написал письмо в Конгресс с просьбой помочь закрыть тюрьму после его ухода. Не помогли. Тюрьма открыта до сих пор.
Что произошло? Конгресс — обе партии — провёл серию законов, ограничивающих перевод заключённых на территорию США. Военные были против. Спецслужбы были против. Союзники в НАТО не хотели принимать заключённых. Финансирование закрытия блокировалось. Каждый шаг — формально законный, формально логичный. Президент США — самый могущественный политик мира — не смог выполнить центральное обещание, на котором его выбрали. Не потому что обманул. Потому что система оказалась сильнее воли первого лица.
Если *даже президент США*, искренне стремясь к выполнению обещания, упирается в стену — что говорить про политиков помельче? Что говорить про обещания, которые с самого начала никто всерьёз выполнять не собирался?
Алексис Ципрас и греческая austerity. Если кейс Обамы — про то, что система блокирует выполнение, то греческий кейс — про то, как далеко может зайти системное давление. Это, возможно, самый драматичный пример из новейшей истории.
В январе 2015 года в Греции выборы выиграла Сириза — радикально левая партия, шедшая с одним главным обещанием: покончить с austerity, которую Греции навязали ЕС, ЕЦБ и МВФ после долгового кризиса. Не «смягчить», не «пересмотреть», а покончить. Лидер партии Алексис Ципрас стал премьер-министром.
Шесть месяцев тяжелейших переговоров с кредиторами. Греция отказывается принимать новые условия austerity. Кредиторы давят. В конце июня Ципрас делает то, что не делал ни один европейский премьер до него: объявляет референдум. Прямо спрашивает граждан: принимать условия кредиторов или нет? Сам публично призывает голосовать «нет». Европейские лидеры в ярости — они считают, что такие решения нельзя выносить на прямое голосование.
5 июля 2015 года Греция голосует. Более 61% — против условий кредиторов. Однозначный, недвусмысленный мандат от собственного народа. Премьеру, который сам это голосование инициировал, сам призывал голосовать «нет», и получил подтверждение от страны.
Через восемь дней — 13 июля — Ципрас подписывает в Брюсселе новое соглашение с кредиторами. На более жёстких условиях, чем те, которые греки только что отвергли на референдуме. Министр финансов Янис Варуфакис уходит в отставку. Часть Сиризы откалывается в знак протеста.
Восемь дней между мандатом «нет» и подписью «да» на ещё более жёсткой версии того же самого.
[justify]Это и есть самая чистая иллюстрация того, о чём вся эта глава. Дело не в том, что Ципрас был «обманщиком» с самого начала — он, по всем признакам, искренне хотел отменить austerity. Дело не в том, что греки «глупо