Футурократия

Все три крючка были адаптивными для маленькой группы в саванне. Все три катастрофически дезадаптивны для миллиардной взаимосвязанной цивилизации с алгоритмическими лентами в кармане и телевизором в каждой квартире. И именно на них построена целая отрасль, которая называется индустрия внимания.

Эта отрасль не злая. Она просто оптимизируется. Алгоритм соцсети не получает задание «посеять рознь». Алгоритм ТВ-канала не получает задание «напугать пенсионеров». Они получают задание «максимизировать вовлечение» и «максимизировать рейтинг». А поскольку максимально удерживают внимание именно три древних крючка, алгоритм сам учится показывать то, что эти крючки задевает. Никто этого не программировал. Это эмерджентно. Это просто работает.

И вот что важно понять про эти три крючка: они не про людей.

Страх перед сигналом опасности, деление на своих и чужих, постоянное сравнение с другими — это не человеческое изобретение и даже не особенность приматов. Это базовые механизмы выживания любой жизни, которая живёт группой. Стадо срывается с места по одному сигналу тревоги. Муравьи убивают чужого по запаху. Белую ворону заклёвывают — буквально. Иерархию в курятнике учёные так и назвали: порядок клевания. Везде, где жизнь сбилась в группу, миллионы лет отбор награждал тех, кто реагирует на угрозу, держится своих и знает своё место. Кто не реагировал — не оставил потомства.

Поэтому это сидит так глубоко: это не привычка, это фундамент.

А поверх биологии надстраивается экономика — и она тоже универсальна. Где есть внимание и есть обмен, там работает одно правило: что сильнее притягивает внимание — забирает больше времени, а время — это деньги. Поэтому любой, кто живёт с внимания аудитории, рано или поздно нащупает те же три крючка и начнёт на них играть. Не потому что злодей — потому что иначе проиграет тому, кто уже начал. Это не выбор отдельного человека. Это направление, в которое сползает любая экономика внимания.

То, о чём эта книга, — возможно, касается не только человеческого общества. Биология одна, экономика одна. Если разумная социальная жизнь возникла где-то ещё — почти наверняка она прошла через те же крючки и ту же экономику внимания. Потому что это не про людей. Это про то, как вообще устроено выживание в группе и как устроен обмен. В последней главе книги мы вернёмся к мысли, что некоторые ловушки поджидают, возможно, не только нас.

Если медиа двадцать лет рассказывают тебе про преступность, терроризм и насилие — у тебя в голове складывается картина мира, в которой всего этого столько же, сколько тебе показывают. Здравый смысл подсказывает: значит, и в реальности этого становится больше.

Реальность — обратная. И здесь я приведу несколько цифр медленно, потому что от того, поверишь ты им или нет, зависит многое дальше.

Глобальный уровень убийств в 1990 году был 6,4 на 100 000 человек. В 2023 — 5,2. Снижение почти на пятую часть за тридцать лет. В Северной Америке и Западной Европе уровень убийств снизился на 46% между 1990 и 2015 годами. В средневековой Италии уровень убийств был 70-150 на 100 000 — то есть в сто раз выше, чем сейчас (по данным криминолога Мануэля Айснера, Кембридж). Глобальный уровень самоубийств с 1990-х снизился примерно на 40%. А если отступить совсем глубоко: по ряду археологических оценок, на доисторических стоянках доля смертей со следами насилия в среднем около 15% (разброс по раскопкам — от почти нуля до 60%). Сегодня насильственные смерти — порядка 1–3% от всех. Тренд через десятки тысяч лет один: насилия становится меньше.

Смертность от терактов за последние тридцать лет сократилась примерно вдвое. От войн между государствами — за последние семьдесят лет резко снизилась. От голода — за последние сорок лет упала примерно вчетверо. Доля людей, живущих в крайней бедности, упала с почти 40% в 1990 году до менее 10% сегодня.

Если открыть статистику и посмотреть на любое крупное измерение того, насколько мир опасен — за последние 30, 50, 100 лет он стал в разы безопаснее. По любому показателю, кроме одного: ощущения людей. Ощущения людей — наоборот, чем дальше, тем хуже. Чем безопаснее мир, тем страшнее в нём кажется жить.

Это парадокс. И этот парадокс — не теория. Он измерен.

Ряд исследований фиксирует: страх перед преступностью в городах растёт даже там, где сама преступность падает. Гарвардский профессор Касс Санстейн уже двадцать лет публикует работы про probability neglect — феномен, при котором люди систематически переоценивают вероятность редких эффектных событий (теракт, нападение акулы, убийство ребёнка) и недооценивают вероятность массовых рутинных причин смерти (диабет, гипертония, ДТП). Корреляция простая: чем больше человек потребляет новостных медиа, тем хуже у него калибровка реальных вероятностей.

И теперь самое главное.

Подумай, как чувствует себя человек, у которого в голове такая картина. Он чувствует себя маленьким и слабым. Вокруг угрозы — а он один, без оружия, без опыта, без знакомых в полиции. Что ему делать?

Просить защиты. Кого? Того, кто сильнее. Государства. Политика, который пообещает «навести порядок». Сильной руки, которая всех «утихомирит».

В этом и есть ключ. Искажённая картина мира не просто делает тебя несчастным — она делает тебя управляемым. Ты сам, добровольно, идёшь искать того, кто пообещает тебя защитить. И голосуешь за него. Готов потерять в деньгах, в правах.

В обществе, где у миллионов в голове такая искажённая картина, нельзя сделать осмысленный политический выбор. Голосуют не за того, кто решает реальные проблемы. Голосуют за того, кто громче обещает справиться с воображаемыми. А воображаемая проблема не имеет реального решения — значит, после выборов недовольство не уходит, значит, на следующих выборах люди голосуют за следующего, кто ещё громче. Колесо боли.

И это и есть состояние общества, в котором тебе предлагают «свободно выбрать своего представителя».

Раз уж мы об этом заговорили — короткий инструмент, который ты сможешь унести с собой из этой главы.

Большая часть того, что подаётся как «новости», новостями не является. Это старости — пересказ событий, которые с человечеством происходят веками. И каждая «старость» точно вписывается в один из трёх древних механизмов.

«Самолёт упал». Это работает на первобытный страх. Мозгу кажется, что нужно срочно узнать про опасность. Хотя самолёты падают с тех пор, как изобрели самолёты, и каждый отдельный случай для тебя статистически почти нулевая вероятность. Истинная новость про авиацию — это «за десять лет смертность на авиаперелётах снизилась в N раз». Этого ты в ленте не увидишь — потому что это не задевает крючок.

«Знаменитость развелась». Это социальное сравнение. Мозг хочет посмотреть, как живёт тот, кто наверху иерархии. Знаменитости разводятся столько же лет, сколько существуют знаменитости. Никакой новости тут нет.

«Иммигрант совершил преступление». Это свой-чужой. Эмоциональный укол по третьему крючку, чистый. Каждый день в мире миллионы иммигрантов не совершают преступлений, и каждый день в мире какие-то иммигранты их совершают. И ровно так же каждый день преступления совершают местные — просто тебе их не покажут, если ты охотнее кликаешь на сюжеты про приезжих. Лента подстраивается под тебя. Поэтому честная проверка одна — не отдельный случай, а статистика. Подача конкретного случая — это не информирование, это активация крючка.

«Политик солгал». Глубокая старость. Политики лгут как профессиональная деятельность. Это не новость, это константа.

«Где-то прошёл митинг». Митинги в этом городе уже происходили в этом году семнадцать раз.

Истинно новое — это статистика, сравнительные данные, тренды. «Смертность от ДТП в стране за десять лет упала на N процентов». «Стоимость солнечной энергии за последние пятнадцать лет упала в M раз». Это и есть настоящие новости — потому что это изменения в больших процессах, а не очередной случай из миллиона повторяющихся.

Но истинное новое редко цепляет три эволюционных крючка. Поэтому оно дорого в производстве и плохо продаётся. Поэтому его в ленте почти нет.

Различение «новость / старость» — это первый практический инструмент, который у тебя теперь есть. С этой минуты ты можешь его применять. Открыл ленту — спроси себя: то, что мне показывают, на какой из трёх крючков работает? Если просто на крючок, и за этим не стоит реальное изменение в мире — у тебя есть полное право это пролистать, не считая себя «неинформированным гражданином». Ты будешь информирован гораздо лучше большинства, если научишься этому различению.

Самое неприятное в этом всём — что лента работает не как «настроение», которое можно стряхнуть утром.

Объясняю, что это.

У тебя в день 16 часов бодрствования. Из них значительная часть проходит в ленте или перед ТВ — потоком в голову идут заголовки, видео, чужие посты, реклама, новостные сюжеты. По отдельности — пустяки. В сумме — миллионы эмоционально окрашенных микрособытий.

И вот шесть шагов, через которые из этого вырастает сенсорный фильтр.

Шаг 1. Ты кликаешь на эмоционально окрашенный заголовок чаще, чем на нейтральный. Заголовок «В соседнем районе нашли тело» цепляет; заголовок «Стоимость литра бензина выросла на 0,3%» — нет. Это не твоя слабость. Это первый крючок работает так, как ему положено.

Шаг 2. Алгоритм запоминает, на что ты кликаешь, и подсовывает больше такого. Сначала немного, чтобы проверить. Если ты снова кликнул на «нашли тело» — то на следующий день тебе покажут «нашли тело» в другом городе, потом «полиция расследует серию убийств», потом «эксперт: волна преступности накрывает регионы». Каждый отдельный материал — реальный, не выдуманный. Но из всего, что произошло в мире за день, тебе показали именно эти.

Шаг 3. Через две-три недели лента подталкивает тебя в небольшую субкультуру — людей с похожими страхами, похожим набором тем, похожими ключевыми словами. У этой субкультуры свой словарь («волна»), свои герои (тот, кто «говорит как есть»), свои антигерои (те, кто «всё замалчивает»). Назовём это точно: субкультура страха. Дальше в книге это слово встретится не раз — поэтому ниже я остановлюсь на нём отдельно. Алгоритм поощряет тебя там оставаться, потому что там ты вовлечён.