Футурократия

Шаг 5. Мозг работает экономно: он не различает воспоминания «я это видел в ленте» и «я этому был свидетелем». Через несколько месяцев тысячи микроэпизодов из ленты и ТВ записаны в долговременной памяти как личный опыт. Ты уверен, что «в моём городе теперь нельзя выходить вечером», хотя в реальности с твоей улицы за два года ничего не случилось. Ты опираешься не на свою улицу — ты опираешься на накопленную в голове базу.

Шаг 6. Confirmation bias делает дело окончательным. Когда ты выходишь в реальный мир, ты замечаешь только то, что подтверждает картину. Один странно одетый человек на улице — подтверждение. Один резкий разговор в магазине — подтверждение. Один заголовок в газете — подтверждение. Тысячи спокойных людей вокруг тебя — невидимы, мозг их не отмечает, потому что они не соответствуют запрошенной картине.

Через год-два жизни в таком режиме реальный мир тебе уже недоступен напрямую. Между тобой и реальностью стоит фильтр — пропускающий одни сигналы и блокирующий другие.

Это уже не убеждение. Убеждение можно изменить за разговор. Это физическое изменение в том, как твоя нервная система обрабатывает поступающую информацию. Это не лечится спором. Это не лечится статистикой. Это даже не лечится приездом в спокойный город — ты увидишь спокойный город и расценишь его как «исключение».

И всё же выход есть. Лечит не отдельная цифра — крючок сильнее любого единичного аргумента. Лечит привычка: если изо дня в день не подкармливать эти паттерны и приучать себя оценивать мир по статистике, а не по ярким случаям, нервная система постепенно перенастраивается обратно. Не сразу. Но тем же механизмом, которым её и сбили.

И вот именно с этим фильтром в голове миллионы людей приходят на выборы.

Здесь надо отдельно сказать про журналистов и блогеров — потому что любой разговор про «искажение информационной среды» обычно сводится к «давайте уволим плохих журналистов». А разговор про эмерджентность — он другой.

Журналист в современной развитой стране зарабатывает мало. По данным Bureau of Labor Statistics США за 2024 год, медианная зарплата журналиста — около 60 тысяч долларов в год. В Вашингтоне или Нью-Йорке, где сосредоточено большинство больших изданий, стартовая зарплата начинающего журналиста — около 42 тысяч долларов, при официальном прожиточном минимуме для одного взрослого в этих городах в 60+ тысяч долларов. То есть начинающий журналист в столице США структурно беднее, чем человек на минимальной зарплате в провинции.

Издания, в которых он работает, ведут жестокую борьбу за выживание. С 2000 года в США закрылось около трети газет. Число журналистских мест сократилось примерно на 33%. На то, что осталось, давит алгоритм социальных сетей и рейтинги ТВ: материал, который не цепляет крючки, никто не прочтёт; материал, который цепляет, прочтут миллионы. Поэтому редактор каждый день стоит перед выбором: точная и нудная заметка, которую посмотрят триста человек, или эмоционально окрашенный пересказ конкретного случая, который посмотрят триста тысяч.

Угадай, что он выбирает. И угадай, что выберет его конкурент.

Но есть в этом ещё один поворот, который особенно неприятен. Представь спокойного, ответственного журналиста. Он несколько лет публикует тщательно подготовленные материалы про долгосрочные тренды. Просмотры — нулевые. Никому не интересно. И вот однажды он, плюнув на принципы, делает резкий эмоциональный материал — про какого-то иммигранта, про какого-то политика, про что-то страшное в соседнем районе. И поперло. Миллион просмотров. Лайки. Комментарии. Сообщения от редактора: «отлично, давай ещё».

Что подумает этот человек? Он подумает: «значит, тема важная. Значит, людям это нужно знать. Значит, я делаю важную журналистику». Он не подумает: «значит, у людей сработал крючок свой-чужой». Он не подумает: «значит, я разогрел страх». Он искренне поверит, что нашёл свою тему.

И будет дальше копать в этом направлении. Не из злого умысла. По доказательству от просмотров.

Так среда в индустрии внимания переучивает даже честных людей. Через год такой обратной связи он будет считать себя журналистом, который «не боится говорить правду». И будет считать тех, кто его критикует, — врагами этой правды. Хотя на самом деле он стал инструментом, который разогревает крючки.

Никто из этих журналистов не злодей. Большинство — нормальные люди, многие искренне думают, что делают важную работу. Просто среда устроена так, что выживание издания и личное чувство значимости журналиста требуют играть по правилам индустрии внимания. А правила — три крючка.

Есть, кстати, отдельный механизм, о котором не любят говорить. Press junket — это формализованная практика, когда корпорации, рекламодатели, политические партии и государства организуют для журналистов поездки, мероприятия, еду и дешёвые подарки. Не миллионы. Бутылка вина к Новому году. Бесплатный обед на пресс-конференции. Доступ на закрытое мероприятие. Через год-два у журналиста в голове появляется неосознаваемая склонность не писать про этих людей слишком жёстко. Не потому что его «купили». Потому что человеку трудно бить по тем, с кем он только что обедал. И дело тут не столько в поездках — показательнее еда. Во многих странах, и тем более не в богатых США, а в тех, что победнее, журналисты идут на такие мероприятия буквально за бесплатный обед. Не потому что продажны — а потому что зарабатывают так мало, что обед уже аргумент. Это больше говорит об их нищете, чем об их совести.

В New York Times press junket формально запрещён внутренней редакционной политикой. В большинстве мировых изданий — это нормальная практика.

С блогерами всё ещё прямее. У блогера нет редактора, нет редакционной политики, нет фиксированной зарплаты. У него один источник дохода — вовлечённость аудитории. И с ним работает ровно та же логика «попёрло»: первый эмоциональный материал, который выстрелил, делает блогера. Дальше он будет копать в этом направлении, искренне веря, что нашёл «свою тему».

Поэтому подавляющее большинство популярных политических блогеров структурно едут на одном и том же топливе — на третьем крючке, свой-чужой. Они выбирают себе племя и работают на это племя. «Вот эти — наши, вот эти — враги». Один блогер служит одной субкультуре, другой — другой. Каждый из них рассказывает своей субкультуре истории, которые её разогревают. Сумма — общество, в котором две (или десять) субкультур не разговаривают друг с другом ни о чём.

Это снова не злодейство. Это естественный отбор в среде, где экономика устроена через вовлечённость. Хороший спокойный блогер, рассказывающий со статистикой про долгосрочные тренды, разоряется. Эмоционально вовлекающий блогер, играющий на своих-чужих, зарабатывает. Через несколько лет первый уходит в другую профессию, второй покупает себе дом.

И через все эти каналы — соцсети, ТВ, блогеров — в твою голову поступает картина мира. Та самая картина, с которой ты потом идёшь голосовать.

Я обещал вернуться к этому слову — потому что оно центральное, и его важно не прочитать, а увидеть. Давай на пальцах.

Субкультура страха — это группа людей, которых лента собрала вокруг одной общей тревоги. У каждой свой враг, свой словарь, свои герои. И главное: каждая уверена, что права, а злятся все — на других таких же обычных людей, как они сами.

Смотри, как это работает.

Привитые и непривитые. Во время эпидемии один человек открывает ленту — и видит поток про опасную болезнь и про безответственных, которые отказываются защищать других. Враг — тот, кто не привился. Другой открывает свою ленту — и видит поток про то, как у него отнимают выбор, про побочки, про давление. Враг — тот, кто заставляет колоться. Оба напуганы. Оба уверены, что защищают своих. Оба видят врага в соседе по подъезду. Их не свёл разговор — их развела лента, каждого в свою субкультуру страха.

Местные и приезжие. Один видит в ленте только сюжеты про преступления приезжих — и живёт в мире, где город захватывают чужаки. Другой видит только сюжеты про травлю и нападения на приезжих — и живёт в мире, где кругом озверевшие местные. Обоим страшно. И оба по-своему правы: в каждой ленте каждый отдельный случай реальный. Но мир у них получился разный, и в каждом — свой враг.

Мужчины и женщины. Молодой парень листает ленту, где женщины обвиняют, отбирают, унижают. Девушка листает ленту, где мужчины опасны, токсичны, угрожают. Через год они не могут поговорить друг с другом на свидании — между ними уже стоят две разные субкультуры страха, и каждый видит в другом не человека, а представителя враждебного лагеря.

И апофеоз — сосед, который проголосовал не так. Высшая точка этой машины — когда враг уже не «группа», а конкретный человек. Петя с пятого этажа, с которым ты семь лет здоровался у подъезда. Он проголосовал не за того — и всё, теперь он для тебя не Петя, а «вот из-за таких всё и происходит». Лента довела дробление до предела: ты боишься и злишься уже не на далёкого чужака, а на живого человека через стенку. Который, открыв свою ленту, ровно так же боится и злится на тебя.

И вот что закрепляет каждую субкультуру намертво. У неё всегда есть свои говорящие головы — политики, блогеры, лидеры мнений, — и все они повторяют одно: «Во всём виноваты ОНИ. Не будь их — мы бы жили в раю». Они — это другая субкультура. Мигранты. Власть. Оппозиция. Запад. Традиционалисты. Список меняется, припев один. И тут самое смешное — а точнее, самое горькое: тот «ад», на который показывают пальцем, в большой части создан как раз теми, кто показывает. Те же люди, что обещают увести тебя из ада в рай, и есть один из главных производителей этого ада — потому что живут они ровно с того, что ты боишься и злишься. Перестанешь бояться — они останутся без работы.

Это и есть субкультуры страха в действии. Не «плохие люди». Хорошие, напуганные люди, которых развели по разные стороны и убедили, что спасение — в победе над соседом.

И таких линий не одна. Мужчины против женщин. Левые против правых. Привитые против непривитых. Местные против приезжих. Городские против сельских. Старые против молодых. Образованные против необразованных. Сторонники одной партии против сторонников другой — где «они» уже не оппоненты, а враги. Все эти расколы есть почти во всех развитых странах. И все они выросли в разы за последние пятнадцать-двадцать лет — ровно за тот период, когда лента и агрессивный ТВ стали главным источником картины мира. Это не совпадение.