встречного движения, и мы у тачки дорожно-патрульной службы. Хлопок дверью, и Малик вразвалочку, не спеша подходит к тачке, запрыгивает на капот, расстёгивает ширинку и начинает ссать на лобовое стекло, крышу, капот. Сотрудники в ярости выбежали на него с криками и угрозой применить оружие, он сначала пытался дотянуться до них струёй мочи, затем застегнул ширинку, спрыгнул и мощно въебал тому, кто с автоматом, пока тот был потерянный от удара, Малик достал нож, перерезал ремень, на котором располагался автомат, и присвоил его себе, следом принялся короткой очередью стрелять под ноги, сопровождая криками с очень коверканным кавказским акцентом:
— Всэм нэ вэрным танцэват румбу.
Спустя короткий промежуток времени они стояли по стойке смирно, отдавая ему честь. Малик выкинул автомат в лужу ссак и довольный собой вернулся в салон.
— Шакалы ебаные, охуели совсем, поссать спокойно не дают.
Я вышел из авто и направился к ним. Вид сотрудников излучал полностью подавленную волю к сопротивлению, пространство вокруг было пропитано страхом, который нарастал пропорционально моему приближению. Оказавшись перед ними, крепко обнял каждого из них, посмотрел через глаза внутрь и попросил прощение за случившееся. Вернувшись обратно в салон, меня встретило потерянное лицо друга детства с немым вопросом: «На хуя? На хуя ты это сделал?».
— Извинись, пожалуйста, перед ними, они такого не заслужили. — Сказал я спокойным, властным тоном приказного порядка, чем словно активировал какую-то функцию, и обозначил границы дозволенного. Малик вышел из машины и отправился к ним.
— Слышь, легавые, за порожняк не обессудьте. Грубанул. Каюсь, но и вы так-то тоже не правы, вдвоём и со стволом, позволили мне так себя вести, кароче без обид. Да? — Сунул в карман каждому по несколько крупных купюр. — Нормально всё? — Они робко кивали головой, следом он пренебрежительно похлопал каждого из них по щеке и вернулся в тачку.
Никогда раньше не замечал за собой такого навыка, как отдавать приказы, мне от него стало неудобно, захотелось извиниться за такое поведение, но заметив, что обстановка хоть и была молчаливой, была лишена напряжения или другого дискомфорта, я отпустил намерение и продолжил давать указания.
— Дальше едем молча. По правилам дорожного движения.
До конца поездки никто не посмел прерывать тишину. Остановившись у подъезда, Малик как ни в чём не бывало:
— Всё, приехали. Может, накатим?
— В другой раз, сегодня хочу отдохнуть. Завтра отвезёшь?
— Говно вопрос, лови ключи, шуруй отдыхай.
Глава 33 «Черты»
Утром меня разбудил звук сообщения от Малика: «Проснись и пой. Буду у падика через 15 минут». Собрался, спустился. В тачке меня наградили большим стаканом кофе и воспоминаниями из детства.
— Братан, помнишь, как не только я, но и ты хотел по-чёрному двигаться? Как мы собирали лавэ с района и взгревали пацанов на нарах, как играли в игру «Вор на зоне», как проверки на пацанов проходили, как рисовали ручкой наколки и ходили по району, отвечая за них перед старшаками. Братишка, всё вери вел, и чёрное движение реабилитируем, и двинемся как надо. Будет ещё у Воров жизнь вечная, мы теперь вместе, и всё будет ништяк. Слышь, земляк, — смотрит прямо вглубь недр моей души, — верь, всё будет ништяк.
— А чё его реабилитировать, у вас там всё как всегда: Вор ворует, фраер пашет.
— Прикинь. Не ворует. И воровать других не учит. Вообще под сомнение поставили постулат «Ты тот, с чего ты кормишься». К профессии перестали относиться как к искусству, всё сводится к тому, чтобы отобрать у других, не работать самим, тупой бандитизм и наебалово, просто заработок, для некоторых вообще бизнес. — Брезгливо, сплюнул через губу в окно. — Коммерсы хуевы. Отвечаю! Бабки убивают всё, к чему прикасаются, на поверке большинство авторитетов оказываются пустышками, чести в них с каждым годом всё меньше, а счета всё жирнее и толще. Сейчас, там нет никакой красоты, полёта мысли, сегодня это мелкие мошенники, в скудных образах барыг и обнальщиков, вчерашняя обслуга теперь мнит из себя дельцов, потому что при бабках, даже гопники подуховитей будут, но на серьёзный криминал никто из них не способен.
— И зачем мне сейчас эта информация?
— Чтобы ты понимал, от прежних постулатов ничего не осталось.
— Сорян, но я не собираюсь это понимать.
— А чё ты это понимать не собираешься? Общаться странно стал, чё-то поменялось что ли?
— Время сейчас другое, да и я другой. Помнишь, что было во времена нашего детства? Я напомню. Голод, нищета и разруха, по телевизору гражданская война, олигархи и пьяный президент, ничего удивительного, что криминал чувствовал себя как дома, а блатные понятия стали, второй конституцией, они дали миллионам чёткие представления о справедливости и свод моральных ограничителей, кодекс учил ценить человеческое независимо от обстоятельств, поэтому он так тепло воспринимается людьми на всём постсоветском пространстве, а вовсе не потому, что люди готовились жить жизнь профессионального преступника.
— Ты чё, забыл, где живёшь? В России всегда по всякой хуйне присесть можно, поди разбери, чё сегодня можно, а чё нет.
— Всегда и везде аккуратней надо быть, не пиздеть почём зря, но и молчать, как терпила, не стоит.
— Вая. Есть ещё в тебе нутро пацанское.
— Я признателен Аскету, что он меня отвёл от этого пути, который не для всех, и как только понимаешь, что не проходишь отбраковку, ну там в армию пошёл, на работу устроился, в полицию позвонил, бабе пизду отлизал или ещё какие моменты, противоречащие воровским понятиям, то стоит произвести калибровку, подходит ли это хотя бы под блатные понятия или лучше вообще распрощаться с потаканием чёрным идеям внутри себя.
Закончив речь, я прибавил музыку на максимум, чем дал понять, что к продолжению диалога не расположен. Я слегка задремал и проснулся, когда мы начали сбавлять ход съезжая на просёлочную дорогу. Вот мы и там, где всё началось. Местность выглядит иначе, чем на видео. Могила не была разъёбанной от взрывчатки, а имела вид, достойный человека, погребённого под ней, и даже как будто хорошо, что прежнюю взорвали, новая его отражает значительно лучше.
Вместо оградки по периметру находилась колючая проволока, по углам вышки и прожектор. Снаружи на разных стенах были выцарапаны наколки Аскета, даты рождения, смерти, отсидок и номера статей, свод понятий, по которым жил лично он. Мне стало стыдно, что за всё время от случившегося я не сделал ничего для того, чтобы навести тут порядок, я вообще ни разу, с похорон, не навестил место погребения одного из моих наставников, мне даже мысли такие в голову не приходили.
— Удивлён? — Наглым и хамоватым тоном спросил Вова, оказавшись из ниоткуда за спиной.
— Есть такое. — Ответил я, наблюдая жест его руки, предлагающий пройти вовнутрь. И я переступил порог склепа.
Внутри мы расположились друг напротив друга. Вова прикуривает сигарету, выпускает десять колец и продувает сквозь них одиннадцатое. Я осматриваю помещение, где всё исполнено в лучших традициях арестантской жизни: стол, на котором находились нарды, пепельница, металлические кружки. На окне с решёткой, располагался не сильно скрываемый тайник, где располагались чай, табак, карты и заточка для того, чтобы выцарапать напутствие на стене, а вместо туалета — ваза для цветов. За столом, справа от окна, находилась бронзовая сидячая скульптура в полный рост, Аскет, что очень натурально расположил руку на столе и облокотился второй о колено, он вообще был очень похож на себя при жизни, на скульптуре были отражены даже реальные наколки, за исключением одной, которой на нём не было, между звёздами ветров в районе ключиц, надпись: «Чёрный апостол». В помещении я увидел библиотеку, несколько книжных рядов под потолком, замаскированных под стену, где на рёбрах книги вместо автора и названия были различные символы, обычно встречаемые на наколках, перстнях.
— Как видишь, есть во мне что-то человеческое. — Начал диалог Володя. — Просто я это не афиширую. Это вредит моей репутации конченного отморозка, с которым лучше не связываться.
— Зачем тебе это?
— Просто по приколу, давай ближе к телу, чё припёрся? Опять ныть про имя? Они знают меня как Мистера Русского, а Вова я или Ваня им давно по хуй.
— Не, я пришёл передать тебе моё предназначение правления.
— Тебя жизнь чё, недостаточно жёстко ебала за то, что ты ему противишься? Ты ведь в курсе, да? Что одно из величайших наказаний — находится под властью человека худшего, чем ты, в то время, как сам отказался от правления.
— А ты хуже меня?
— Типа сомневаешься? Давай, может, поговорим о наших жизнях, — пускает колечко из дыма, — например, моей первой тёлкой была принцесса заморская, было это во времена, когда у меня ещё не хуй был, а пиписька. Вообще не уверен даже, что до плевы доставал, но мне уже тогда по хуй было на ограничения, авторитеты, мнения. Захотел, пошёл и взял, даже соблазнять не пришлось, она меня как будто больше хотела, чем я её, в процессе нас застукала её мать, королева той же страны. И знаешь, что было дальше?
— Нет.
— Я обеим в рот напихал. Всё получилось в лучших порно традициях, задолго до того, как, это стало мейнстримом. Сексотка-милф учила дочку трахаться, знаешь, что за страна?
— А мне не по хуй должно быть?
— Ну да, ты прав, тебе это по хуй. Может, хочешь рассказать о своём первом опыте?
— Не хочу.
— Он был по любви?
— Да.
— Ты у неё был первым?
— Да.
— Два девственника в постели, жалкое, скучное зрелище, и даже вспомнить нечего. Где она сейчас?
— Мы расстались.
— Отчего так?
— Не сошлись характерами.
— С твоим характером сложно не сойтись. — Смешок с дымом из носа. — У неё появился кто-то ещё?
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Я тебе говорю да. Это был я, она с моим характером не сошлась и думала, что у тебя чердак потёк. Почему не нашёл никого?
— Не хочу.
— Вот и я не хочу обременять себя чувством вины и разговорами о произошедшем.
— Может, ты не знал, что она моя?
— Ты думаешь, я ебал высшие слои общества, лишал девственности королевских особ и снизошёл до твоей простолюдинки по воле случая? Смешно… — Тушит сигарету и смотрит мне в глаза уверенным в своей правоте взором. — Братишка, я знал, что она твоя тёлка, и именно поэтому ебал её, для меня нормально хотеть отнять, то, чем обладает кто-то другой, я не вижу в этом поводов для драмы или трагедий. Я так живу.
— Почему раньше молчал об этом?
— Впервые, когда это пришлось к слову, кстати, вообще не похоже, чтобы ты на меня злился.
— Я и не злюсь. Я долго наблюдал за тобой и часто сразу не понимал твоих мотивов, но потом всё менялось.
— Братан, ни хуя ты не понимал. Мы с тобой росли в пиздец каких разных условиях и являемся совершенными противоположностями. Я всю жизнь живу среди соблазнов, и вовсе не борюсь с ними, а упиваюсь, грешу сам, учу других, что в это время делал ты? Выживал среди отбросов общества, которые вечно бухают, дерутся и воруют по мелочи в магазинах, ты себе ничего лишнего не позволял даже в помыслах, ещё и их морали учил. Мы с тобой не поймём друг друга, даже если очень сильно захотим.
— Друг друга не поймём, но я могу понять тебя в некоторых мотивах и проявлениях.
— Наверно, но ты почему-то принципиально не хочешь понимать
