двадцать три, и это отличный возраст. Мне же пятьдесят два, и это тоже прекрасный возраст. Если смотреть и видеть правильно. Ах, эту оговорку всегда нужно делать... На все вещи нужно смотреть правильно. В этом ум, сын мой. В этом мудрость, если хочешь, знать. Итак, я смотрю на тебя и говорю себе так. Судьбе угодно было, чтобы ты, мой Горацио, родился в семье графа Конто Астутти ди Колоната. Этой же судьбе было угодно, чтобы эта девушка, Фелиция, родилась в крестьянской семье. Между вами пропасть, это верно. Сословная пропасть, материальная пропасть, образование и манеры... всё верно. Но! – Тут дон Антонио поднял указательный палец вверх. – Я задаю себе вопрос – имеет ли мой сын Горацио, какие-либо преимущества от того, что судьбе было угодно, что он родился в знатной и благородной семье? «Да!» - отвечаю я себе. Конечно. Это огромное преимущество, и с этим было бы глупо спорить. Однако! – продолжил свою мысль дон Антонио. – Где же, и в чём же это преимущество, если мой сын не может жениться на той, на которой он хочет? Какой смысл от богатства, если ты не можешь сделать того, чего ты так желаешь? Преимущества обладания богатством в свободе, которую оно даёт, не так ли? – Он вопросительно посмотрел на сына.
Горацио кивнул, следя за мыслью отца.
- Итак, смысл богатства в свободе, а не наоборот. В свободе поступать так, как ты хочешь. Оно должно освобождать, а не связывать. Поэтому я и не стану тебя отговаривать. Вот тебе мой ответ.
Юный граф Астутти долго смотрел на лицо отца, забыв о сигаре. Затем, словно бы спохватившись, он затянувшись, выпустил дым губами, и посмотрел, как тот, струясь между развешанным на стене оружием, исчезает под потолком.
- Отрадно это слышать, отец. Право, даже я, доказывая своё право любить, не смог бы объясниться лучше.
Пожилой граф, вздохнул и поднёс руку к увлажнившимся глазам. Он согласно покачал головой, затем посмотрев на сигару в пальцах, промолвил.
- Ты никогда не задумывался, чем богатый отличается от бедного? Большинство скажет, что просто объёмом кошелька, и они будут неправы. А как думаешь ты?
- Позвольте отец, но разве не в этом разница, что у одного денег много, а у другого их крайне мало или совсем нет?
- И ты склонен видеть в этом некую несправедливость? И порой испытывать в душе чувство вины?
- Право же, мне бы хотелось быть честным с самим собой и с вами.
- Отлично, сын мой, в твоей груди бьётся честное сердце. Честное, но ещё неопытное. Разница между богатым и бедным не в том, что у одного много денег, а у другого мало. Если ты дашь бедняку богатство, тот просто не будет знать, что с ним делать. Оно просто превысит его воображение. Если же ты дашь ему лишь небольшую часть, то он купит себе больше земли и скота и будет вполне счастлив. Человеку же знатному и умеющему обращаться с деньгами, богатство даёт свободу. Свободу знать и выбирать. Запомни мои слова, Горацио. Свободу знать и выбирать. Право же, эти слова стоит высечь в камне. Но сейчас мы говорим в первую очередь о свободе выбора. Эта девушка, Фелиция не имеет свободы выбирать, но её имеешь ты, Горацио. Поэтому я и говорю, что у тебя есть преимущество, которым ты волен воспользоваться. С этим вопросом всё. Моё согласие ты имеешь, Горацио. А женское сердце... я имею в виду твою почтенную матушку, конечно, оно изменчиво... так что вскоре она смирится, и примет твоё решение легче.
- Хм, звучит не очень хорошо по отношению к женщинам. – Вполголоса заметил молодой граф.
- О! Как я люблю юность, с её суждениями! – довольно хмыкнул отец. – Изменчивость женских сердец, это как поток воды, мой сын. В этом их слабость и в этом их сила. Она просто есть и всё. Поток может унести прочь к водопадам страстей и гибели, да. Но умный человек, зная это, ставит на нём мельничное колесо. Я тебе уже говорил, что женщины порой могут понести то, что сломает мужчин. Они приспособятся, где мы не сможем, и объяснят необъяснимое, там, где мужской ум споткнётся в бессилии. Вот, о чём я. Чуть позже донна Тереза примет ту же самую новость гораздо спокойнее.
- Тогда мне не о чем больше беспокоиться! – Радостно воскликнул юноша.
- Тебе – нет, это верно. Все эти остальные мелочи устраивают родители, ведь верно? Это приятное бремя родителей, хлопотать о своих чадах. Устроить голубкам тихое семейное гнёздышко, окружить ненавязчивым вниманием и заботой. Да-а... приятные хлопоты. – Дон Антонио выпустил дым к потолку.
- Думаю, они сильно не обременят вас, отец.
- Меня? Нет. Меня не сильно это всё обременит. Но пока твоя мать, ничего не знает о нашем уговоре, я не могу с ней советоваться. Остаёшься ты. Тот, кто больше всех заинтересован.
- Вы хотите посоветоваться со мной?
- Да, Горацио. Чтобы не наделать досадных ошибок.
- Ошибок? Вы меня интригуете, отец. – Воскликнул сын.
- Не-ет, нет, ничего такого. Просто надо хорошо продумать некоторые вещи. Просто... просто, чтобы не попасть в те же ловушки, что другие.
- Другие?
- О, эти были друзья и знакомые моей юности. Это право же, стоит рассказывать, как злую притчу или недобрую шутку. – Дон Антонио смущённо рассмеялся, опуская глаза. – Горячность юности, о, как я люблю её! Если в жизни и есть, что чистое и незамутнённое, так это благородная юность с её искренними порывами. Право же, мне порой жаль, что это проходит... весьма жаль.
- Что это за недобрые шутки? Мне, право же, любопытно. – Горацио аккуратно провёл кончиком манильской сигары по пепельнице, оставляя на её тёмно-зелёной поверхности небольшой столбик пепла.
Дон Антонио задумчиво смотрел на бахрому тяжёлого бархатного пояса, обхватывающего по талии его домашний халат, на просторные панталоны и удобные домашние туфли из мягкой телячьей кожи. Его чёрные брови сошлись на переносице, а взгляд стал туманным. Он, вздохнув, перевёл взгляд на сына и, вдруг, спросил.
- А не выпить ли нам по чашке хорошего алжирского кофе? Как думаешь, Горацио? Хороший кофе, это прекрасное дополнение к хорошим сигарам.
- Если правильно смотреть на вещи?.. – Улыбаясь, закончил его мысль, сын.
- Всё верно! – воскликнул граф Астутти. – Знаешь, порой я думаю, что бури и непогоды созданы специально, чтобы ценить огонь и тепло камина...
- Согласен. И на счёт кофе и на счёт тепла камина. В этом есть своя поэзия. В этом есть своя изысканность.
- И в чём ты здесь находишь поэзию и изысканность? – С хитрым прищуром уточнил отец. Он протянул руку к шёлковому шнурку, и дважды дёрнул за него, вызывая горничную.
- В контрасте. – Ответил молодой человек.
- Именно! – Дон Антонио, даже хлопнул в ладоши от наплыва чувств. – Именно так. Только контраст даёт прочувствовать вещи до конца. Чем свирепее ревёт буря за стенами, тем приятнее тепло камина, вкус вина на губах и дыхание охотничьей собаки, что спит у твоих ног.
- Совершенно согласен, отец. Вы коснулись моей любимой темы – охоты. – Улыбнулся Горацио.
- О! Я лишь хотел подчеркнуть уют и безопасность хорошего жилища, когда снаружи бушует стихия. В этом есть неизъяснимое упоение, для того, кто сидит там, но... – дон Антонио сделал многозначительную паузу.
- Но?.. – переспросил Горацио, ожидая продолжения мысли отца.
- Но горе тому, кто оказался снаружи. – Вздохнул он. – Горе тому, кто оказался снаружи.
***
Тёплое солнце Пьемонта уже клонилось к закату, озаряя золотистым светом могучие дубы вокруг родового поместья графов Астутти. Здесь, в тени кабинета, солнечный свет, отражаясь от листвы, обильно затенявшей окна комнаты, давал какую-то чудесную янтарно-медовую дымку, и молодому Горацио казалось, что он вот-вот сможет ощутить на своём лице дыхание сказок «тысячи и одной ночи». Аромат терпкого алжирского кофе, словно бы повеял горячим ветром африканской пустыни в раскрасневшееся лицо молодого графа. Абду-Латиф, марокканский евнух, исправно служивший его отцу неполных тридцать лет, всегда готовил и подавал его сам. Вот и сейчас, он с поклоном поставил дымящиеся чашки перед пожилым и молодым графом, и замер, ожидая, пока его господа сделают по первому глотку.
- Великолепно! – Дон Антонио глубоко вдохнул пар, замер с закрытыми глазами, и только потом слегка пригубил чёрный напиток. – Впрочем, как всегда, мой друг, как всегда. – Он ласково посмотрел на слугу в цветастом бурнусе, затем добавив ещё несколько слов по-арабски, лёгким мановением руки отпустил его.
- Жаль, что он не дожил... – тихо пробормотал он, думая о чём-то своём.
- Вы о ком, отец?
- А? – Граф Астутти поднял свои глаза на сына. – Ах, да! Виконт Онесто Чезаре, двоюродный брат подруги твоей матери.
- Вы имеете в виду донну Эстер де Треччини?
- Да, да, мой мальчик, именно. Ты ведь помнишь её? Потом даже сможешь спросить у своей матушки... хотя, она всегда начинает плакать. Безумно жаль виконта. Самый благородный и чистый человек, что я когда-либо встречал. Хм, он и пал жертвой своего благородства. Погиб в стычке с берберами в марокканской пустыне. Как жаль. Его труп потом два дня под палящим солнцем тащил на себе наш добрый Абду-Латиф.
- Абду-Латиф?
- Да, он служил... точнее, начал служить Онесто Чезаре. Там вышла довольно замысловатая история... впрочем... – Граф Астутти замолчал.
- Я что-то слышал об этом. Но мне никогда не рассказывали в деталях, что же там случилось. Все как-то уходили от вопросов и уклонялись.
- Да, да, их можно понять. Это такой позор...
- Позор? С каких это пор пасть в бою стало считаться позором? – Горацио даже привстал от удивления.
Дон Антонио успокаивающе помахал рукой.
- Нет, нет. Конечно дело не в этом. Его уход был наиболее достойным в той ситуации. Я же говорил тебе, что это было самое благородное сердце из тех, что я знал. Многим недоступны мысли благородного сердца. Они просто не могут их постичь, не в силах понять, что движет такими людьми. Их звёзды, которые ведут их среди других людей, называются «справедливость» и «бескорыстие»... А недостойные представители рода людского не то, что не могут видеть свет этих звёзд, им порой даже не под силу просто оторвать взгляд от земли и поднять его вверх. Ах, что уж говорить о том, чтобы позволить чистому свету этих бриллиантов совести вести себя небесной стезёй. Это всё равно, что придти в свинарник в белых одеждах и читать его обитателям прекрасные поэмы о высоких идеалах, и думать, что свиньи теперь станут вести себя культурно и возвышенно. Станут мечтать о прекрасном. Нет, нет... свиньи не поймут. Они втопчут такого чудака в навоз и всё. И знаешь, мой друг Горацио... в этом нет их вины. Свиньи просто свиньи. Им нужны не стихи, а помои. Сено или опилки, на которые можно завалиться. А ещё хозяин, который будет вовремя давать корм и иногда выгребать навоз.
- Отец, вы выражаетесь красиво, но чересчур уж метафорично. Это нисколько не приблизило меня к пониманию того, что же, всё-таки, случилось с вашим благородным товарищем, Онесто Чезаре. Нельзя ли начать сначала, и рассказать всё как было?
Дон Антонио допил кофе, и какое-то время молчал, задумчиво пуская дым. Лучи заходящего солнца сгустились, и весь кабинет погрузился в тягучую медно-красную дымку. В углах комнаты сумрак сгустился сильнее, словно бы желая удержать старые секреты. Античные статуи, выглядывая из этого красного полумрака, казалось, не хотели, чтобы тайны покидали, чьи бы то ни было, сердца. Молодой Горацио, вспомнив о манильской сигаре, слегка
