поэтому они бились на саблях и эспадронах. И в итоге все его соратники погибли в бою, а Чезаре остался наедине с двумя оставшимися берберами. В последней решающей схватке он одолел их обоих, сумев выбить оружие из их рук. Устрашённые его отвагой, они пали на колени и взмолились о пощаде, обещая, что будут его верными слугами, если он оставит им жизнь. Чезаре знал, что клятва магометан данная христианину, не воспринимается всерьёз, и поэтому насмешливо переспросил их, будут ли они её соблюдать, ведь он с их точки зрения «неверный», на что они, воздевая руки, поклялись Аллахом, что исполнят её. Тогда Чезаре – ах, надо было его знать, этого Чезаре – сказал им: «собирайте своё оружие, и оружие своих павших братьев, и идите за мной». Вложив свой эспадрон в ножны, он спокойно повернулся к ним спиной и направился к выходу из развалин. Марокканские берберы, онемев от такого поворота, молча, собрали оружие, и пошли за ним. Выйдя наружу, Чезаре всматривался вдаль, желая увидеть свой отряд, когда один из береберов, с рычанием, всадил кинжал ему в спину. Охнув, он упал на песок, и угасающим взором ещё успел увидеть, как второй бербер выхватил саблю и бросился на своего товарища, не сдержавшего клятву. Того, второго бербера звали Абду-Латиф... он ничего не знал, про отряд, который должен был скоро вернуться, но верный своей клятве, он два дня нёс на себе тело Чезаре к расположению наших войск.
- И что же было дальше?
- Дальше? – граф Астутти пожал плечами. – Дальше опять случилось то, что всегда случается, когда благородство сталкивается с низостью. Абду-Латиф дотащил труп Чезаре до итальянских укреплений, и солдаты, вышедшие ему навстречу, узнав своего лейтенанта, принялись дружно избивать беднягу, который остался верен своему слову.
- Избивать? – Молодой Горацио недоумённо подался вперёд. – Но за что? Он ведь принёс его тело, он ведь не сбежал, он явно невиновен.
- Да, да, Горацио, всё так. – Дон Антонио согласно кивнул головой. – Но простые солдаты так не рассуждают. Их мысли примитивны и злы. Вот их командир, которого убили берберы, а вот бербер. И всё.
- Поразительно! – хмыкнул молодой человек. – Как они не задумались.
- Думать, сын мой, и делать правильные выводы, это удел благородных умом и сердцем. Однако, я продолжу... Один французский офицер, что неплохо знал Чезаре, увидев эту свару, вмешался и остановил избиение. И, право же, вовремя – ещё бы немного и не пить нам с тобой такого замечательного кофе. – Седовласый граф, посмотрев на свою пустую чашку, вдруг, спросил. – Как думаешь, не попросить ли нам Абду-Латифа приготовить ещё этого бодрящего напитка.
- Извольте, отец. – Горацио улыбнулся. – Я, пожалуй, даже возьму ещё одну сигару – очень уж увлекательно вы рассказываете.
Граф Астутти дёрнул за шнур, снова вызывая горничную.
Луиза, тихо появившись из-за двери, молча, собрала пустые чашки на поднос и ушла, чтобы распорядится на счёт кофе.
- Но как Абду-Латиф оказался у вас, отец?
- Всё тот же французский офицер привёз его в Европу. Он был из этих... De la Croix. Французы говорят «де ла Круа». Очень обширная фамилия... м-да... множество обедневших ветвей... но суть не в этом. Они даже каким-то боком в родстве с итальянским родом Треччини. Но, собственно, речь не об этом. Тот офицер, швырнув горсть монет солдатам, забрал у них беднягу и выходил его. От него же он узнал подробности гибели нашего славного Чезаре. Он забрал его с собой, а далее, его уже принял я. Вот так наш дорогой Абду-Латиф оказался в Италии. И вот так мы узнали, что случилось с Онесто Чезаре виконтом Треччини. Вот так вот, сын мой. В лютую житейскую бурю, он оказался снаружи. Буря же, от этого не перестала быть бурей. Ни его благородство, ни его жертва не были, ни поняты, ни приняты, ни оценены должным образом.
- Да, конечно, таких ошибок допускать не стоит. – Пробормотал Горацио, уйдя куда-то далеко в свои мысли.
Дон Антонио лишь тихо покивал в темноте. Огонёк сигары, да лёгкое пламя свечей озаряло его лицо наполненное торжественной скорбью.
- Отец! – Вдруг встрепенулся Горацио. - А как же звали того единственного друга, который помогал Чезаре?
Дон Антонио, задумчиво выпустив клуб дыма, проговорил.
- А звали его Антонио Астутти граф Конто ди Колоната.
***
Дверь неслышно отворилась, и Абду-Латиф, появившись, словно призрак из арабских сказок, с поклоном поставил серебряный поднос на стол. В мерцающем свете свечей дымящиеся чашки с горьким напитком, будто бы пытались напомнить Горацио о далёкой Африке, о кровавых битвах в пустыне, о забытых героях, и о благородстве души. Он взял чашку, и, поднеся к губам, вдохнул в себя терпкий запах кофе, приготовленный заботливыми руками слуги. Эти же руки, когда-то несли тело виконта по знойной Африканской пустыне. Горький аромат кофе, как благородный порыв души, который не каждому дано понять. Горацио пригубил терпкий напиток.
- Да, отец... В самом начале вы сказали, что это будет злая шутка или горькая притча. Что ж, признаю, что это действительно так. Тут вполне подходят оба определения. Однако, что на счёт удачных примеров?
- Это, смотря, что назвать удачным примером, сын мой. Я знал одного дворянина из Тосканы, кажется барон... имени не припомню, да и зачем упоминать имя этого человека. Достаточно помнить его историю.
- Что же там случилось? Надеюсь, в этот раз было не так грустно?
- Скорее, смешно. – Улыбнулся дон Антонио. – Но шутка вышла тоже злая, и смех от неё ранит, пожалуй, сильнее кинжала, что ударил в спину моего друга...
- И что же? Он ведь не ушёл жить к крестьянам?
- О, нет! Напротив, он поднял свою возлюбленную на свой уровень она жила с ним в их баронской усадьбе. Она получила титул и богатство...
- Любовь стоит того, чтобы разделить то, что имеешь.
- Любовь? О, да, конечно... Но любовь не прививает благородства объекту своего обожания. Ни благородства, ни знаний.
- При чём тут знания?
- Ну... Он пытался выводить её в круг своих друзей. Но ей там было тяжело и неудобно. Она не говорила и не читала по-французски, она не понимала разговоров о моде, о театральных новинках. Она не понимала, какими вилками есть рыбу или мясо. Её терпели ради него, но... именно, что терпели. Он объяснял ей всё, что мог. Пытался, во всяком случае, насколько хватало его сил и её возможности понимать. Он нанимал ей учителей и гувернёров, но... Ты ведь, понимаешь, сын мой, что нельзя взять девушку, привыкшую к прополке огорода и курам, и в одночасье сделать благородной матроной. Она измучилась в итоге, бедняжка, и измучила его. Она замечала насмешливые взгляды и не могла завести подруг. Тем более, что другие семейства, боясь, что их отпрыски пойдут по тому же пути, всячески подчёркивали её чуждость их обществу.
- Хм, получилось то же самое, что с Чезаре, но только наоборот. – Проговорил молодой граф Астутти.
- Да, ты прав. С той лишь разницей, что её никто не бил и не унижал. Её, наоборот, старались научить. А бедный барон, её молодой муж, оказался меж двух огней. С одной стороны, его круг, который тянул его к себе, и его сердце тоже желало быть с ними... а с другой, его жена, которую этот круг тихо и негласно, но, тем не менее, решительно, отвергал. В итоге, его стали реже звать, и это сильно ранило его сердце. Он стал приходить на балы и светские рауты без жены – так он чувствовал себя свободнее. Проводить больше времени в поездках и на охоте. И когда его жена с упрёком сказала, что он с лошадьми проводит больше времени, чем с ней, он ответил, что лошади не жалуются и не упрекают его, как она. – Дон Антонио Астутти вздохнул, и продолжил. – Он нанял ей хорошего учителя верховой езды из Рима. Тот тоже был из простых, но вхож, благодаря рекомендациям, в дворянские круги. Он, в основном, занимался с детьми из благородных семейств. – Дон Антонио снова замолчал, глядя на слегка колеблющееся пламя свечи. – Надо ли сильно думать, чтобы догадаться, чем всё закончилось?
- О, нет, отец! – Воскликнул Горацио. – Только не это!
- Да, да, сын мой. Бедняжка почувствовала родственную душу. А как же? Ещё один из простых, которого рука судьбы занесла в круг знатных людей. Он понимал её... ну, или ей, во всяком случае, так казалось. И несчастный барон, её муж, узнал об этом далеко не сразу. Мужья такие вещи, увы, всегда узнают последними.
- Право же, какой позор! – Пробормотал Горацио, ёжась в кресле. Он искоса взглянул на мраморную статую полуобнажённой нимфы, и, вдруг, в пламени свечей, ему показалось, что та смотрит отчуждённо и враждебно. Он резким нервным движением раздавил сигару в пепельнице.
- Неужели она его не любила? – пробормотал он.
- Наверное, любила. Мне бы хотелось так думать. Но женское сердце изменчиво. Оно как вода, течёт там, где удобнее. А брак, скорее, как лодка, которую несёт этот поток. Мы порой не в силах повлиять на изменчивые женские чувства, но мы можем поставить лодку в правильный канал, по которому вода течёт в нужную сторону. Тогда можно быть вполне уверенными, что наша лодка не поскачет по полю и уж точно не побежит по лесу. А бедный барон взял лодку и посреди житейского бушующего океана пытался вручную выкопать канал, который приведёт его к счастливой цели.
- «Выкопать вручную... в бушующем океане»... хм. Какие яркие образы вы умеете находить, отец.
- Плоды долгих раздумий, мой сын. Жизнь, это всего лишь набор сценариев, которые постоянно повторяются. И в этом театре не каждому дано выбирать свою роль. Но если есть такая возможность, то, право, это надо видеть привилегией. Видеть и уметь пользоваться. Впрочем, я тебе уже говорил об этом. Поэтому стоит поспешать, не спеша, и всё хорошенько обдумать.
Горацио откинулся назад, так, что его лицо полностью скрылось в тени. Оттуда лишь едва-едва поблёскивали его глаза, испытующе смотрящие на дона Антонио. Но тот, был обращён внутрь собственных воспоминаний. Тогда молодой граф, не спеша прошёлся своим взглядом по так хорошо знакомому ему отцовскому кабинету, едва видимому в тихом свете свечей. Вот с этими кинжалами он любил играть в детстве. Отец порой бранил его. Не один ли из них пронзил сердце благородного Онесто Чезаре де Треччини? А вон, тот белый бюст Сципиона Африканского всегда внушал ему страх. Странно, но сейчас, мраморные глаза, казалось, глядели на него с пониманием. А вон, выше, на полках, исторические сочинения, которыми так дорожит отец. Дон Антонио собирал их всю жизнь. А вон, ещё выше, надпись на латыни: «Historia est magistra vita»*. Что ж, древним было виднее... или нет?
- Felix, qui potuti rerum cogoscere causas**- Негромко проговорил дон Антонио.
- О, отец! Узнаю вашу страсть. Это же Тит Лукреций Кар и его знаменитое «О природе вещей»? Я прав?
- Да, мой мальчик, но раньше него это заметил один древний царь. Скажи мне, знакомо ли тебе это изречение. «Qui stalis, ut sapiens est? Et qui scognovit solutionem rerum?»***.
- Это точно Библия. Вы цитируете из Вульгаты, отец?
- Да, сын мой, ветра Реформации пока не коснулись нашего тихого Пьемонта, и мессы всё ещё идут на латыни... Скажи мне, а эта девушка, Фелиция, читает на латыни?
Горацио чуть помедлил с ответом, но затем решительно сказал.
- Отец, я не уверен, читает ли она вообще, даже на итальянском.
- Ты не спрашивал её? – удивился отец.
- Нет, увольте, нам было о чём разговаривать.
- Хорошо, хорошо. Это молодость, я понимаю. Но о том, чтобы дать ей некий уровень образованности, надо
