затянулся и выпустил дым. Ароматно-терпкие клубы проплыли над ним и окутали мраморную статую юной нимфы. Полосы дыма обвились вокруг её головы, словно бы надёжнее запечатывая её уста. Показалось ему или нет, но нимфа напомнила своим ликом Фелицию, любимую Фелицию... Он с блаженной улыбкой прикрыл глаза, вспоминая дорогое лицо. А дон Антонио тем временем взохнул и пробормотал.
- Изволь, я расскажу тебе его историю с самого начала.
Горацио встрепенулся и, протянув руку, допил остывающий кофе.
- Итак, отец, я весь внимание.
Седовласый граф, облокотился на подлокотник и чуть опустив взгляд, начал своё повествование.
- Итак, мой мальчик, ты, наверное, слышал про Кариньянскую графскую ветвь нашего Пьемонта. Все они имеют давнее родство с Савойским домом...
- Княжеский род. – Хмыкнул Горацио.
- В условиях нашей многострадальной Италии, при её печальной раздробленности, его можно назвать почти королевским. А если вспомнить об их тесной связи с Сардинско-Пьемонтским королевством... то слово «почти» можно убрать... да. – И Дон Антонио снова замолчал, уйдя мыслями в какие-то стародавние воспоминания.
- Однако, отец, вы томите меня. – Снова напомнил о своём вопросе сын.
- Да, прости меня, мой милый Горацио. Бремя воспоминаний и былых событий порой так тревожат моё старое сердце, что мне бывает трудно оторвать свой взгляд от дел поистине великих и горьких, и говорить о делах мелочных и позорных.
- Опять позор...
- Да, сын мой, Но не буду тебя более томить. Семья Треччини пользуется заслуженным уважением среди дворянских родов Пьемонта, и даже за последний век дали Италии ряд блистательных мужей. Благородство и честность в делах и поступках всегда отличали отпрысков этой благородной фамилии. Так вот, молодой виконт Онесто Чезаре, как мне кажется, превзошёл на этом поприще остальных представителей своей славной семьи. Хотя, конечно, о его истории мало знают. – Дон Антонио вздохнул, и продолжил. – А началось с того, что он, при всём своём благородстве и образовании, умудрился влюбиться в юную крестьянку, и, будучи верен своим убеждениям, твёрдо решил жениться на ней.
- Ого! Это любопытно! – Воскликнул Горацио. – В его больших глазах мелькнул огонёк подозрительности. – Об этом ли позоре вы так сокрушались, отец мой?
- Нет-нет, Горацио, не подумай, что я хочу тебя отговорить от женитьбы, рассказывая о том славном молодом человеке... нет. Признайся, ведь именно так ты подумал?
- Что уж тут скрывать, отец, конечно, эта мысль сразу же пришла мне в голову.
- Нет-нет, сын мой, я слишком люблю тебя, чтобы прибегать к таким дешёвым уловкам, и думать, что они сработают. Я просто хочу, чтобы мы не наделали ошибок, как это сделали другие. Ты ведь далеко не первый, кто благородно протягивает своё руку и сердце человеку из низшего сословия. Поэтому, прошу тебя, не смущай свой ум такими подозрениями, а дослушай меня до конца.
Горацио кивнул, пыхнул потухшей сигарой и не получив дыма, чуть раздражённо бросил её в пепельницу.
- Становится темно, не находишь? – Граф Астутти встал с кресла, и, подойдя к шкафу из морёного дуба, потянул за массивное бронзовое кольцо. – Не будем звать Луизу, думаю, что зажечь пару-тройку свечей вполне под силу нам самим.
Горацио не ответил, весь уйдя в свои мысли. Оранжевый отблеск заката тихо таял на каменных губах юной нимфы. Взгляд молодого графа задумчиво скользил по сладостным формам белого тела мраморной прелестницы. Он протянул руку, и нежно провёл ладонью по изгибу стройного стана. Прохлада камня охладила его горячую руку. Он улыбнулся и повернул свой взгляд к отцу, который вставлял свечи в подсвечник замысловатой формы.
- Камин зажигать не будем, ещё слишком тепло, а вот свечи будут в самый раз. – Дон Антонио чиркнул спичкой.
- Итак, - продолжил он, - вернёмся к виконту Треччини... Он, конечно же, сообщил о своём решении отцу, а тот, как и стоило ожидать, наотрез отказал ему. Виконт же, будучи уверен как в своих чувствах, так и в чувствах той девушки – а его благородство не давало ему мыслить иначе – увидел единственным такое решение: раз уж он не может возвысить её до своего положения, то он может понизить своё. После череды бурных скандалов и ссор, он, к неописуемому изумлению своей семьи, ушёл жить к родителям этой девушки. Её семья, к слову сказать, тоже пришла в немалое изумление поначалу, но не найдя, что возразить дворянину... – Дон Антонио смущённо рассмеялся. – В итоге священник сельского прихода обвенчал их. Пришла почти вся деревня с её стороны, и никто, из его родни и знакомых. Лишь один его друг, одетый в простое платье, присутствовал на их свадьбе. Он же и помог деньгами для этого сельского праздника. М-да...
- Что же было потом? – спросил Горацио.
- А потом начались деревенские будни. Надо было работать. Ухаживать за скотом, обрабатывать поля и огороды. Терпеть скученность в простом сельском доме. Да, это уже была не охота с гончими, и не стихи на латыни и греческом. Это были не уроки фехтования или состязания по стрельбе. Но Онесто Чезаре взялся за дело с присущей ему отвагой и рвением. Что ж... вскоре он овладел крестьянским ремеслом, благо оно, как я уже говорил, было проще латыни и греческого. Кое в чём, благодаря его развитому и пытливому уму, он начал разбираться лучше крестьян. Он даже пытался привить некие новшества, но... – дон Антонио опять замолчал.
- Но?.. – С интересом, поторопил его Горацио.
- Но, видишь ли... мой дорогой сын. Если ты думаешь, что сельские жители, а в особенности семья жены, горячо полюбили своего нового родственника, то ты ошибаешься.
- Да? Отчего же им не полюбить его?
Дон Антонио снова печально рассмеялся.
- Да, поначалу всё вроде бы пошло неплохо. Первые пару-тройку месяцев, пока его новая семья не оправилась от изумления. Но постепенно, и замечу, довольно быстро, отношение к нему стало меняться. Он был чужак для них, понимаешь? Вся его манера держаться, говорить, рассуждать... нет, он не превозносился над ними, напротив, он старался быть ближе к ним. Но все его попытки рассказать им что-нибудь новое или научить чему-либо натыкались на хмурое недовольство, а со временем и на откровенную враждебность. Да... Через год его уже открыто гнобили, а ещё через время, его жена, которой он принёс себя в жертву, перестала делить с ним ложе.
- О! Какое унижение! – Воскликнул Горацио. – Всё стало настолько плохо?!
- Да, сын мой, но он терпел. Он снисходил к этим простым грубым людям, он твердил себе, что нужно время, что постепенно всё наладится. Да, он в своём благородстве шёл до конца, но становилось только хуже и хуже. Постепенно вся деревня включилась в эту травлю. Особенно всех злили его успехи в каких-то сельскохозяйственных делах. Они приходили в неистовство, когда видели, что их исконное дело он видит дальше и глубже. Они не могли простить ему того, что он был умнее и честнее их. Ему мешали, его работу портили, и дошло до того, что его начали бить, а жена открыто стала жить с другим деревенским мужиком. Своему законному мужу она сказала, что любила того крестьянина с детства, и что если бы не наш Онесто Чезаре, то она была бы счастлива.
- Но как, же так? – Воскликнул Горацио. – Есть ведь супружеский долг, обет верности данный в церкви!
- Знаю, мой мальчик, но низкий человек всегда находит себе оправдание. Вот так вот наш бедный виконт оказался совсем один. От него отвернулось всё его благородное семейство, а среди простого народа новой семьи он так не обрёл.
- Хм... свиньи не оценили поэзии.
- Именно, мой мальчик, именно. Это такое всеобщее заблуждение, что сельские жители чище и добрее. Чаще всего, злее, грубее и завистливее.
- И что же было дальше? Чем всё закончилось?
- А кончилось всё тем, что однажды его друг, тот единственный, что был на его свадьбе, приехал проведать его и застал отвратительную картину. Он увидел как несколько дюжих братьев жены Чезаре и их приятелей дружно мутузили беднягу под весёлый хохот его жены и остального деревенского люда. Друг влетел на коне в середину этой свары и ударами плети разогнал глумящуюся чернь. Затем он выстрелил в воздух из мушкета, и народ отпрянул ещё дальше. Он погрузил бедного бесчувственного Чезаре на своего коня и увёз прочь из того места.
- На том его брак закончился?
- Да, брак закончился, но не закончилась его история. Придя в себя в поместье друга, он долго молчал. А потом его словно прорвало, и он начал рассказывать, всё что было. Он говорил и не мог остановиться. Горячие слёзы жгли его лицо, а перенесённая несправедливость жгла душу. Друг мог лишь слушать и плакать вместе с ним. Вот так вот.
Дон Антонио достал ещё одну манильскую сигару и поднёс к губам, чувствуя лёгкую шершавость табачного листа и вдыхая аромат.
- Но что было дальше? История ведь не закончилась!
- Да. Оправившись от побоев, и немного восстановившись внутренне, Онесто Чезаре рассудил, что единственный путь вернуть себе доброе имя и как-то омыться от своих ошибок, это уйти на войну.
- Он захотел смыть позор кровью! – Воскликнул Горацио.
- Да, сын мой! Я же говорил, что в его груди билось благороднейшее сердце из тех, что я знал. Он записался в Африканский корпус, что воевал с берберами в Марокко и Алжире и уехал туда простым солдатом. Его друг помог ему деньгами... – Граф Астутти пододвинул свечу ближе к себе и прикурил сигару, выпустив клуб терпкого дыма.
- В Африке он довольно быстро прославился своей отчаянной храбростью. Ты ведь понимаешь, Горацио, что он искал смерти. А в этом случае человек либо быстро её находит, либо становится героем. Провидению было угодно сделать его героем.
- Но всё же, он погиб?
- Да, всё верно. Он опять пал жертвой своего благородства. Сейчас я расскажу тебе о том, как он умер... – Дон Антонио опять замер, задумчиво глядя на чуть колыхающееся пламя свечи.
- Ты знаешь, кто такие «сипахи»? – наконец спросил он.
- Да, отец. Это кавалерия из всяких турок и арабов, которые поддерживают наши войска в Африке. Французы называют их «спага». Старший брат моего друга Франческо выбрал себе военное поприще, и теперь он капитан спаги.
- Да, всё верно. Так вот и Чезаре, благодаря своему уму, отваге и благородному происхождению, довольно скоро, года через полтора-два, командовал своим отрядом в чине лейтенанта спаги. Он брал укрепления, пускался в дерзкие рейды по тылам противника, совершал отважные вылазки, граничащие с безумием. Он, словно бы преследовал смерть, а та всё убегала и убегала от него. Он неплохо выучил арабский и местный берберский диалект, имел несколько лёгких ранений и большое уважение в той части Марокко, где он служил. Однажды он со своим отрядом преследовал небольшую группу берберов, но те отстреливались и лошадь под Чезаре пала, а сам он получил лёгкое ранение в ногу. Тогда он отправил основную часть отряда в погоню, а сам с несколькими товарищами решил проверить старые развалины в пустыне, откуда вдруг и выехала группа всадников в белых бурнусах.
Граф Астутти грустно улыбнулся, глядя на мерцающее пламя свечи, и продолжил.
- Стоит ли говорить, что они попали в засаду? И он, и его товарищи отчаянно бились, умирая сами и убивая врагов. Все заряженные ружья и пистолеты они использовали сразу же, как только столкнулись друг с другом, и времени перезаряжать уже не оставалось,
