Путь Черной молнии книга I

еще стекала на подбородок.
– Ты с какого отряда?– спросил Брагин, протягивая ему носовой платок.
Сашка поблагодарил лейтенанта и ответил:
– Я с этапа, меня еще не распределили в отряд.
– А как ты попал сюда? Тебя разве не предупреждали, что хождение по чужим отрядам – это нарушение внутреннего распорядка?
– А меня сюда в гости пригласили.
– Ну и шутник же ты парень,– произнес один из прапорщиков,– пошли, тебе в санчасть нужно. Идти сам сможешь?
Сашка отказался от посторонней помощи, и в сопровождении надзирателей побрел в зоновский лазарет.
Никого из нападавших на него зэков при выходе из барака Воробьев не увидел. Но зато после, (Сашке рассказывали об этом заключенные) при построении отряда, дежуривший ДПНК и лейтенант Брагин вывели из строя всех, у кого были разбиты физиономии. Одному осужденному пришлось наложить скобы на лопнувшую верхнюю губу, Пархатому - Жеке вправили сломанный нос, третьему достался «смачный» синяк под глаз. Такая же участь ожидала и Воробьева: ему наложили швы на кожу головы, скобками стянули разбитую губу. Начальница санчасти – Инесса Петровна положила его в палату, так как у Сашки от удара ногой, увеличилась печень. Сначала его хотели отправить в больничную зону, думая, что у него лопнула печень, но после рентгена, опасение исчезло и Воробьев некоторое время пребывал с палате с другим заключенным.
Сашка быстро познакомился с «Поломохой», так звали соседа по палате, он лежал с перебинтованной ногой.
– Кто тебя так? – спросил он Сашку.
– С лестницы упал.
– Ништяк ты падаешь, три раза головой треснулся ,– усмехнулся Поломоха. Когда Сашка рассказал ему, что пришел этапом в зону, сосед сразу догадался: в чем дело.
– В какой отряд водили?
– В шестнадцатый.
– Все понятно, иначе не могло быть.
  – Поломоха, ты знаешь Пархатого и Горелого? Что они представляют собой?
– Кое-что скажу, но если что: я тебе ничего не говорил. Добро?! – Сашка утвердительно кивнул, – Горелый – это бык, другим словом, он охраняет главшпана отряда.
  – А кто главный?
  – Тот, кому ты нос сломал. Санек, Санек, – Поломоха замотал головой, – я тебе не завидую. Пархатый тебя со света сживет.
  – Ты не ответил, что он собой представляет в зоне?
– Он вес имеет, хотя его называют первым беспредельщиком. Скорее его боятся, чем уважают. Просто Санек он может тебя опустить по - беспределу. Ты же сам видел, сколько у него быков.
– А в зоне есть пацаны, которым пофиг Пархатый?
– Есть: в десятом – Сибирский, во втором – Симута и в двенадцатом – Крот, все они нормальные парняги.
– А в остальных отрядах? Неужели все такие, как Пархатый?
– Есть конечно, и лояльные, но многие поддерживают Пархатого, и связываться с ним не хотят. Санек,– Поломоха перешел на шепот,– я слышал в зону пришел какой-то крутой мужик, поговаривают, что он из серьезных блатных, но менты его в ШИЗО закрыли, не выпускают в зону. Вот к кому тебе надо обратиться, глядишь, он поможет.
– Ладно, благодарю за информацию, попробую воспользоваться твоим советом. Поломоха, а что у тебя с ногой?
– На колючку нарвался. Танком шел.
– Чего?
– Ты не знаешь, что такое танк?
– Не-а.
– Это когда буром лезешь через забор и передаешь в изолятор братве грев. Вот и порвал себе ногу колючей проволокой. Меня в ШИЗО на десять суток за это посадили, а тут нога нарывать стала. Петровна меня и положила в санчасть. Хорошая женщинка,– рот Поломохи растянулся в блаженной улыбке,– я бы с ней ночку подежурил. Я слышал, кум Ефрем к ней клинья подбивает.
– Кто такой Ефрем?
– Отец мой Брежнев,– шуткой высказался Поломоха,– тебе лучше с ним не встречаться – это же главный кум зоны: гнилой, как пень, копни – одна труха. Ух и кровожадный! За любую мелочь упечет в трюм. Увидит в тапочках на улице – хана тебе, лишишься магазина, а если его тихушники на тебя капать начнут, пиши – пропало, вечным сидельцем в изоляторе будешь.
Поломоха не имел к птице - вороне никакого отношения, но когда в палату внезапно вошел майор, больной сразу же подумал: «Во блин накаркал, сейчас Ефрем Воробья будет пытать, кто ему по салазкам съездил».
Майор зыркнул на Поломошнова и он, хватив костыли, заковылял из палаты.
– Как себя чувствуешь? – обратился майор к Воробьеву.
– Терпимо.
– Да, не окажись ты пострадавшим, посадил бы я тебя в ШИЗО за драку. Четверо осужденных наказаны за твое избиение, но их было больше, ты смог бы на остальных указать?
Сашка решил отшутиться:
– Упал я начальник, с лестницы второго этажа, а в отряд пришел: с санчастью перепутал.
– Да, конечно, и по пути четверых избил,– иронизировал опер.
– Они между собой подрались, я здесь не причем.
– Глупый ты парень, и еще не знаешь здешних порядков, они теперь от тебя не отстанут. Не хочу, чтобы тебе на корню жизнь сломали. Ты понял, о чем я?
– Поживем, увидим.
– Заявление на них будешь писать?
– Обойдутся.
– Ладно, поправляйся, наказать за драку я тебя всегда успею,– и оглянувшись, убедился, что никого рядом нет, с улыбкой заметил:
– А ты Воробьев не из трусливых, всю эту блоть разбросал. Скажу тебе прямо, в моей практике такое редко бывало, и все же, будь осторожен, Рыжков злопамятный, если что, не занимайся самодеятельностью и обращайся к администрации.
– Ладно, начальник, спасибо за добрые слова, но мне еще пять лет здесь сидеть, сам разберусь.
– Знаю я теперь твои разборы,– строго сказал Ефремов, и выходя из палаты, добавил, – затеешь драку, точно посажу в ШИЗО.
Сашка, оставшись один, вполне осознавал, что после распределения по отрядам и после того, как он покинет санчасть, у него сложится незавидное положение.
«Мне нужно будет найти поддержку у нормальных пацанов, если такие есть в зоне, иначе эти беспредельщики устроят ночью "темную" под одеялом, изобьют до полусмерти или того хуже…».

Глава 20

Первое знакомство с блатными

Драка в колонии – серьезное ЧП, и оставить без наказания зачинщиков – значит прослабить внутренний распорядок. Рыжкова и еще троих заключенных, участвующих в избиении Воробьева поместили в ШИЗО, всем дали по пятнадцать суток. Будь на месте Воробьева кто-то другой, Ефремов добился бы признания от потерпевшего, возможно наказанный квартет пошел бы по статье злостного хулиганства, или за нанесение телесных повреждений с временным расстройством здоровья.
Ефремову в глубине души был симпатичен Воробьев, и он прекрасно знал, за какие дела блатные отряда хотели опустить вновь прибывшего, но просмотрев личное дело Воробьева Александра Николаевича, убедился, что парень с характером, и отбывает срок по тяжелой статье за избиение. Судя по постановлениям из личного дела за нарушениях режима содержания в следственном изоляторе, Воробьев является трудно исправляемым элементом. Имеет четко выраженное мнение, склонен к созданию групп, в компании явный лидер, агрессивен в отношении обидчиков, с администрацией может вести себя вызывающе – вот такую отрицательную характеристику заработал себе Воробьев в тюрьме.
«Да, а парень-то не промах, может его для начала тоже в ШИЗО посадить,– подумал Ефремов,– ладно, присмотрюсь к нему, да и неизвестно, как блатные его примут в отряде, ведь по распределению он попал в шестнадцатый, где и случилось на него нападение».


Сашкина печенка уже не так сильно беспокоила. Раны на лице подживали, и держать в больничке начальница санчасти его больше не могла. Инесса Петровна: молодая, статная, женщина хоть и носила мундир лейтенанта медицинской службы, но свою работу выполняла исправно, как бы она не напускала на себя надутый вид, но доброта всегда просматривалась в ее словах и поступках. Недаром к ней выстраивались очереди больных, когда она пришла работать врачом в эту колонию. Каждому хотелось, чтобы нежная рука Инессы Петровны прикоснулась к истосковавшемуся по женщинам телу осужденного, даже не смотря на то, что вкалывала иглу в пятую точку. Получив несколько предупреждений и выговоров от начальства, она стала строже относиться к зэкам. У женщины было еще одно имя – Инна, так называли ее близкие знакомые и друзья.
Воробьева выписали, и он отправился в шестнадцатый отряд. Обе бригады находились на производстве, и потому в секциях было безлюдно, за исключением дневальных, да освобожденных от работы по состоянию здоровья. Завхоз (заведующий хозяйством, осужденный) отряда принял Воробьева сухо, показал его спальное место: постель досталась на втором ярусе, да он не был в претензии, какие его годы, еще спустится на нижний ряд. Завхоз вкратце объяснил обстановку в отряде, но виду не подавал, что видел Воробьева раньше. Сашка сразу заметил его настороженный взгляд, чувствовалось, чего-то он чурается.
Сашка сел на край постели нижнего яруса и задумался: «Как меня теперь встретят блатные? Выходит, из-за меня четыре человека сидят в изоляторе, а вдруг снова набросятся с кулаками. Ладно: семь бед – один ответ, не на того нарвались, подметки псам лизать не стану».
Из раздумий его вывел голос, донесшийся из среднего прохода:
– Зема, подсаживайся ко мне,– позвал его парень, лежащий под одеялом. Сашка подошел и, поздоровавшись, сел на кровать.
– Ты с этапа?
Сашка кивнул.
– А сам откуда?
– С Железнодорожного, считай, что с самого «Бана».
– Ёлы-палы, так мы земляки! А я с Нахаловки. Тебя как на воле погоняли?
– Санька Воробей.
– Слыхал я о тебе, говорят ты на Бану крепко стоял на ногах. А меня Матвеем зовут. Может слышал, я в Нахаловке известен, у меня в корешах были: Захар, Путя, Конь…
– Конечно знаю, встречался с ними. А ты за что сидишь?
– Да, так,– неохотно отвечал Матвей,– одним словом за жену.
– Побил?!
– Было малёхо, приложился.
Сашка напустил на себя тучный вид. Не по нутру ему было, когда здоровый парень на женщину руку поднимал.
– Да история не очень вышла, понимаешь, она в постели недозволенную черту переступила.
– Не понимаю,– Сашка замотал головой.
– Шлюхой она оказалась, с поцелуями ниже пояса опустилась. Теперь понял?! Ладно, все об этом замяли. А ты за что угрелся?
Сашка рассказал ему свою историю, как его подставили в драке и кто-то, дав на лапу прокурору и судье, теперь потирает от удовольствия руки.
– Матвей, прошу тебя по - земляцки, обрисуй обстановку в отряде, а то я многого не знаю.
– Молодец, что интересуешься, сразу видно – есть в тебе хватка. Вон там,– Матвей указал рукой,– у входа спят петухи, с ними якшаться нельзя, брать что-либо у них категорически запрещается, по нашим законам – это считается «западло» (недозволительно, табу). В средних проходах спят мужики-работяги. Я тоже из мужиков, а потому мы кучкуемся семьями по трое - пять человек. В зоне есть рабочка и выездной объект – «Тарбаза», там в основном ящики сколачивают. С буграми, то есть бригадирами, нужно жить дружно, они здесь в почете. Блатным в зоне от работы отлынивать не западло, а нам мужикам отказываться от нее почему-то стремно. За отказ от работы наказывают, сажают в ШИЗО до пятнадцати суток, сидеть за это то же стремно. Если есть возможность договариваться с бригадирами, заплатив им, то будешь поплевывать в потолок. Но не всем это положено, я вот к примеру сейчас освобожден от работы,– Матвей улыбнулся,– у меня своя примочка есть, я временами применяю ее, чтобы отдохнуть в отряде.
– А как?
– Настрогаю мелкого